Добровольная жертва - Наталья Метелева

С хрустом приземлившись, победитель довольно оглядел поле битвы, усеянное вражескими костями, временно покрытыми плотью. Тряхнул по-львиному густой гривой и горделиво прошествовал по направлению к саду, голося на ходу победную песнь. А говорили, волурам равных нет… Да какой-то четвероногий коротышка запросто уложил четверых одним ударом!

– У меня бред, – убежденно высказал кто-то в сторонке мое мнение. – Белая горячка…

Мой единомышленник возлежал в тенечке внешней стены, любовно обхватив немощными ручками вросший в землю замшелый валун и доверительно прижавшись к нему мятой щекой. Приподнять лохматую голову у него недоставало сил – до того он был пьян и тщедушен, но одно веко было распахнуто широко и изумленно, а чудом удержавшийся в орбите воспаленный глаз медленно вращался, озирая разбросанные тела павших, к которым уже подбирались вороны, оголодавшие со времен давно прошедшей войны. Павшие, почуяв новую угрозу, зашевелились.

– Ты тоже это видела, Роночка? – Глаз вопрошавшего воззрился на меня и, удовлетворенный кивком, закатился. – Ну, тогда я пошел спать.

– Спокойного дня, дядюшка Кирон, – пожелала я глазу и обладателю оного.

Мой единовидец, вечно пьяный в стельку сапожник – худенький, бледненький, невзрачный и незаменимый, – хмыкнул и тоненько захрапел.

В замке его чаще носили на руках, нежели он ходил сам. Школяры-лекари, возвращаясь с воскресной городской бузы, пошатываясь и горланя, неизменно прижимали к груди изъятого из какой-нибудь корчмы всеобщего дядюшку, бережно передавая его с рук на руки, как младенца-переростка. Сам мастер души в нем не чаял. С Кироном нянчились, его обожали, следили, чтоб зимой не замерз, летом не перегрелся и случайно не оголодал.

В обутках от Кирона заблудиться было невозможно – ноги сами выводили куда надо, и свойство это особенно ценили знахари после первой же общей пробы собственноручно приготовленного зелья. Сапогам сносу не было, а башмачки хоть и снашивались, да зато в них порхалось, а не просто ходилось. Каждая пара обуток была произведением искусства. Но когда искусник успевал их тачать – никто не знал. Любопытным пифиям ни разу не удалось застукать его за этим делом даже в видениях.

Глаз сапожника снова приоткрылся:

– Ты это… Загляни в мою каморку вечерочком: я тебе башмачки новые стачал. Примерить надобно.

– Спасибо, дядюшка Кирон. за заботу. Очень кстати.

– Да уж заметил давеча, что кстати будет…

Не успела я достичь заветных врат, как возлежавший снова заворочался деловито:

– И вот еще… ты, Роночка, со щекой-то не тяни. Не хороша щека у тебя. Что ж это творится – пифу нашу обидеть! Куда братчина смотрит? Брательнику скажу, он пособит…

И под тихую собственного исполнения колыбельную – «Слышь, братушки, бравы ребятуш-хр-р» – повернулся на другой бочок и уснул сладко, словно не на каменной, а на лебяжьей перине.

Водрузив, наконец, себя в воротах вместо поднятой решетки и отошедшей на покой стражи, я окинула окрестности хозяйским оком.

Мне не хотелось увидеть щербатый, разоренный землетрясением пейзаж, и панорама меня не разочаровала: Гарс был на месте.

Добротные домишки уже вплотную придвинулись к древней крепости, взяв ее в полукольцо осады, широко раскинув вокруг разноцветные каменные шатры и палатки. Между собой и своей основной достопримечательностью, до сих пор скрипевшей подъемным мостом через исчезнувший ров, город почтительно, а больше из вящей предосторожности, оставил необъятной ширины мощенное камнем пространство. Не всякая стрела долетит до середины этой площади – места ристалищ, цирковых шапито и ежегодных ярмарок.

Ристалища сгинули в прошлом вековой давности, шапито – в давности двухмесячной, а осенняя ярмарка дожидалась погожих деньков бабьего лета. Стратегический плацдарм никто не торопился занимать. Свои базарчики город хранил в других, более потаенных местечках, защищенных от разбойных набегов школяров хотя бы дальностью: за перемену пифии не успеют взять кондитера на испуг.

Обозрев издали стройные башенки и шпили наметанным глазом пастуха, пересчитывающего коровье стадо, я вздохнула с облегчением: ни одна не потерялась, даже не перекосилась, не поморщилась болезненно. Землетрясение осталось внутренним делом крепости, в которое никто не посмел вмешаться.

– И кто это тебя так приложил? – Осипший баритон тяжело ворохнулся откуда-то из-под ног, как разжиревший глухарь.

Я опустила взгляд с башенок на грешную землю, покаянно упакованную в серую булыжную власяницу, прижатую от порывов шального ветра еще и окованным горбылем моста. Никого.

– Подать сюда негодяя! – снова ворохнулся глухарь, локализовав себя внизу справа вместе с чудовищным выдохом сивушных паров.

Из канавки на мост, изнемогая, с передышками, выползло существо в коричневом колпаке, с сизой бородой, широкой лопатой насаженной на круглый подбородок, и с тяжелой, знатного урожая, картофелиной багрового носа.

Существо попыталось встать, но, после некоторой возни, связанной с пересчетом и распутыванием тут же связывавшихся узлом конечностей, удовлетворилось четвереньками и с минуту покачивалось, приспосабливаясь к обретенной точке зрения.

– Н-н-ну? И? – Приспособившись, существо одолело новую разновидность телодвижения: с трудом подобрало картофелину с горбыля и попыталось сосредоточить на обомлевшем немом собеседнике сизотуманные глазки, жившие каждый своей жизнью. Но овощ перевесил, и гномья голова плюхнулась в подушку предупредительно постелившейся бороды. Произведенные усилия отняли у существа остатки чуть брезжившей жизни.

Я млела от восторга: редкость необычайная – проявленный гном! Их десяток на все земли. И вот – довелось повидать.

Он оказался не по размерам тяжек, тяжелее каменного тролля, и растроганно икнул, прислоненный на узкой полоске травы к бархатному мху обросших камней крепостной стены.

Я поторопилась отойти подальше: сивушный запах действовал на меня, как на младенца штоф зелья лабораторной выгонки – отравляюще вусмерть. Шкодники знахари частенько подсовывали мне в букеты пробку от означенного штофа и с час потом наслаждались внезапным фонтаном моих одухотворенных поэм. Они крались за бормочущей пиитессой по пятам, втихаря за моей спиной записывали великие строфы и толкали на базаре как безотказное средство от бессонницы. Я бы простила их, если бы мне доставался хотя бы грош выручки.

– Уф-ф-ф хо-хо! – блаженно протянул глухой баритон и остановил меня, уже ступившую на путь возвращения в родные пенаты: – Возвернись, Радона дева!

– Какое совпадение! – отметила я. – Я как раз возвращалась.

– У-у ф-ф… Имя мое – Ол'олин, – представилось существо с морщинистым, как утес, обликом, выудило из-за пазухи необъятную фляжку, сглотнуло половину содержимого, смачно булькнувшую в гигантском глотке. – За знакомство!

Жидкость наверняка была живой водой: глаза гнома тут же заблестели и синхронно посмотрели оба в нужную сторону. Даже тяжелый винный дух заметно ослаб. Даже складки горы слегка разгладились. Гном крякнул, подпрыгнул, как оживший мячик, потопал сапожками явно кироновой работы, проверил, на месте ли руки-ноги-ухо-горло-нос и язык: