Нездешний - Дэвид Геммел

— Ведите лошадь! — скомандовал он.

Двое оставшихся колебались, поглядывая на Дектаса. Черные ножи просвистели по воздуху, и оба упали без единого звука. Дектас остался один.

— Ладно, забирай свою лошадь, — проворчал он, прикусывая губу и отступая в лес.

— Поздно, — ласково сказал незнакомец. Дектас бросился бежать, но от сильного удара в спину споткнулся и зарылся носом в мягкую землю. Опершись на руки, он попытался подняться. “Чем это он меня, — подумал Дектас, — камнем, что ли?” Слабость овладела им, он повалился на землю, мягкую, как перина, и пахнущую лавандой... дернул ногой и затих.

Пришелец поднял свой плащ, отряхнул его от грязи и снова накинул на плечи. Он забрал все три ножа, вытер их об одежду убитых и вытащил стрелы, добив раненого ударом ножа в горло. Под конец он взял арбалет, проверил, не набилась ли грязь в механизм, и пристегнул его к своему широкому черному поясу. Проделав все это, он не оглядываясь направился к лошадям.

— Подожди! — крикнул ему священник. — Развяжи меня. Пожалуйста!

— А зачем?

Священник не сразу нашел, что ответить на этот простой вопрос.

— Я умру, если ты бросишь меня здесь, — сказал он наконец.

— А мне-то что? — Незнакомец прошел к лошадям, убедился, что его конь и поклажа в целости и сохранности, и вернулся на поляну, ведя животное под уздцы.

Он посмотрел на священника, тихо выругался и перерезал его путы. Тот повалился прямо ему на руки. Священника жестоко избили и изрезали ему грудь: мясо свисало с него полосками, синие одежды промокли от крови. Воин перевернул его на спину, разорвал на нем платье и отцепил от седла кожаную флягу. Когда он полил на раны водой, священник дернулся, но не издал ни звука. Воин умелыми руками вернул полоски изрезанной плоти на место.

— Лежи смирно, — велел он и, взяв из седельной сумки иголку с ниткой, принялся зашивать раненому грудь. — Придется развести костер. Ни черта не видно.

Воин разжег огонь и вернулся к своему занятию. Он сосредоточенно щурил глаза, но священник разглядел все же, что они необычайно темные, почти черные, и в них мерцают золотые искры. Воин был небрит, и в его щетине проглядывала седина.

Потом священник уснул.

Проснувшись, он застонал — боль от побоев накинулась на него словно злая собака. Он сел и поморщился, когда натянулись швы на груди. Платье его пропало, рядом лежала одежда, снятая, как видно, с мертвеца — на камзоле запеклась бурая кровь.

Воин укладывал седельные сумки и приторачивал к седлу свернутое одеяло.

— Где мое платье? — спросил священник.

— Я его сжег. — Как ты посмел! Это священные одежды.

— Это синий холст, и ничего больше. В первом же городе или селе раздобудешь себе новый балахон. — Воин присел на корточки рядом с раненым. — Я битых два часа латал твое хилое тело, священник. И мне хотелось бы, чтобы оно пожило еще немного, прежде чем взойти на костер мученичества. По всей стране твоих собратьев жгут, вешают и четвертуют — а все потому, что им недостает мужества скинуть с себя эти тряпки.

— Мы не станем прятаться, — с вызовом ответил священник.

— Значит, умрете все до одного.

— Разве это так страшно — умереть?

— Не знаю, священник, — это тебя нужно спросить. Ты был весьма близок к смерти вчера вечером.

— Но пришел ты и спас меня.

— Я искал свою лошадь. Не вкладывай в это событие особого смысла.

— Значит, лошадь в наши дни ценится дороже человека?

— Она всегда ценилась дороже, священник.

— Я думаю иначе.

— Стало быть, если бы к дереву привязан был я, ты спас бы меня?

— Я попытался бы.

— И нам обоим пришел бы конец. Между тем ты жив, а я, что гораздо важнее, получил назад свою лошадь.

— Я достану себе новое платье.

— Не сомневаюсь. Однако мне пора. Если хочешь ехать со мной — милости прошу.

— Не уверен, что я этого хочу.

Незнакомец пожал плечами и встал.

— Тогда прощай.

— Погоди! — Священник с трудом поднялся на ноги. — Я не хочу показаться неблагодарным и от всего сердца говорю тебе спасибо за помощь. Просто ты, путешествуя со мной, подверг бы себя лишней опасности.

— Как предупредительно с твоей стороны. Ну что ж — смотри сам.

Воин затянул подпругу и сел в седло, расправив позади плащ.

— Меня зовут Дардалион, — сказал священник.

— Ну а я зовусь Нездешним, — опершись о луку седла, проговорил воин. Священник вздрогнул, как от удара. — Ты, я вижу, наслышан обо мне.

— Ничего хорошего я о тебе не слышал.

— Значит, все, что ты слышал, — правда. Прощай.

— Погоди! Я поеду с тобой.

Нездешний натянул поводья.

— А как же опасность, которой я подвергаюсь в твоем обществе?

— Моей смерти хотят только вагрийские захватчики, и у меня по крайней мере есть друзья — а о тебе, Нездешний, этого не скажешь. Полмира только и мечтает плюнуть на твою могилу.

— Утешительно, когда тебя ценят столь высоко. Что ж, Дардалион, — если хочешь ехать, одевайся скорее, и в путь.

Дардалион потянулся за шерстяной рубахой, но тут же отдернул руку. Кровь отлила от его лица.

Нездешний, спрыгнув с седла, подошел к нему.

— Что, раны болят?

Дардалион покачал головой, и Нездешний увидел слезы у него на глазах. Это поразило воина — он ведь видел, как священник терпел пытки, ничем не выдавая своих страданий. А теперь — плачет, как дитя, без всякой причины.

Священник со всхлипом втянул в себя воздух.

— Я не могу это надеть.

— Почему? Вшей там нет, а кровь я почти всю отскреб.

— У этих вещей есть память, Нездешний... память о насилиях, убийствах, неописуемых гнусностях. Я запятнал себя, даже коснувшись их... носить их я не могу.

— Так ты мистик?

— Да. Я мистик.

Дардалион сел на одеяло, дрожа под лучами утреннего солнца. Нездешний поскреб подбородок, вернулся к лошади и извлек из сумки рубашку, штаны и пару башмаков. — Это все чистое, священник, — но за их память я не ручаюсь. — Он швырнул вещи Дардалиону.

Священник несмело коснулся рубашки и не почувствовал зла — только страдание, душевную муку. Закрыв глаза, он успокоился и с улыбкой взглянул на воина.

— Спасибо, Нездешний. Это я могу носить.

Их взгляды встретились, и воин скривил рот в ухмылке.