Симон Маг - Алан Флауэр

Прежним своим властным голосом Вараний распорядился:

– Отведите его к моим рабам, но пусть его кормят хорошей едой и никогда не бьют. Если он провинится, пусть сначала доложат мне.

Легионеры, с опаской посматривая на Симона, повели его прочь, во внутренний двор. Когда они спустились вниз по лестнице и Симон дотронулся до воды, чтобы смочить себе лоб в маленьком мраморном фонтане в виде крученой раковины, им вслед из покоев наместника донесся сердитый крик:

– Заберите гусей!

Один из легионеров пустился назад за птицами. Они шумно вырывались из его рук и пытались щипать солдата за гребень на блестящем шлеме, сдвигая бронзовую каску ему прямо на глаза.

– И еще, – сказал Вараний уже шепотом и самому себе, – я ни за что теперь не стану их есть.

Начиная с этой встречи почти каждый вечер мага приводили к наместнику. Горела бронзовая лампа в виде двух сцепившихся гладиаторов – они скрестили мечи, освещая дорогой эллинский ковер с вышитой охотой на льва, обезьяной, которая сбивала финики шестом с пальмы, химерами, грифонами и танцующими морскими нимфами с золотыми яблоками в тонких руках. Раньше, скучая, Вараний разглядывал диковинные сцены на этом подарке финикийских купцов и, как в детстве, воображал себя внутри этих вышитых сказок, но теперь у него появилось кое-что поинтереснее фантазий.

Хлопком ладоней Симон вызвал ниоткуда тысячу серебряных бабочек, чтобы показать, как выглядит снег, когда летит с неба в северной и ветреной стране Гиперборее, на родине Аполлона. А двумя хлопками маг приказал армии бабочек вновь деться неизвестно куда. Симон заморозил вино в чаше, тронув его двумя пальцами. Если заглянуть в чашу, там, на упругой поверхности винного льда отразится тот, кого ты загадаешь; можно видеть его жизнь, как в окно, и знать, чем он сейчас занят. Правда, у Варания получалось, только если маг был рядом, а когда тот уходил, вино на глазах каменело и становилось бесполезным куском лавы. Однажды Симон даже уговорил наместника бросить копье в мраморный бюст императора. Выставив легионеров во двор, наместник предупредил:

– Если эта каменная голова разобьется, тебе тоже придется проститься со своей.

После этого он прицелился и точно бросил копье, как учили когда-то в армии. Симону пришлось сказать всего лишь два слова, чтобы оружие замерло в воздухе на полпути к своей цели. Пораженный хозяин дома подошел к зависшему невесомому копью, тронул пальцем острие и засмеялся:

– Можно так его и оставить, я буду использовать это чудо вместо вешалки для одежды или вешать сюда лампу. Мои гости просто лопнут от зависти, такого нет даже в Риме.

– Я сказал слова, – объяснил маг, – забравшие тяжесть и укравшие скорость. Они должны облететь вокруг земли и вернуться сюда, и тогда копье упадет.

– Сколько это займет, надеюсь, хватит на мою жизнь?

Волшебные слова, остановившие полет, вновь зазвучали в комнате, хотя Симон не раскрывал рта, и копье упало вниз, к вышитым нимфам, которые танцевали с драгоценными яблоками.

– Ты говоришь животом, – попытался разоблачить мага Вараний, – я уже видел такое и раньше. На рынке рабы, которым запрещают говорить на их языке, произносят животом свои слова, и хозяин не знает, кто из них что сказал.

Симон только развел руками. Он никогда не объяснял своих чудес и не отвергал обвинений в надувательстве. Казалось, волшебство творилось само собой, а магу было все равно, как оно сделано.

– Ты видел то, что видел, – говорил он Варанию и кланялся. – Вокруг нас происходит слишком много всего, и потому каждый видит ровно столько, сколько ему позволено понять.

«Над великой империей никогда не заходит солнце!» – мерцали под потолком золоченые буквы гордого римского изречения на квадратном парадном щите Варания, но теперь размеры империи больше не казались наместнику чудом. Чудом были знания Симона, и Вараний жадно желал услышать, откуда маг почерпнул их.

– В Египетской Александрии я отправился к жрецам, они брили головы и молились говорящему крокодилу Себеку, – вспоминал маг. – Я хотел в те дни научиться быть невидимым, как стекло в воде, но жрецы посмеялись надо мной. Они сказали: если ты станешь прозрачным, как воздух, то луч солнца, луны или факела не задержится в твоем глазу, свет будет проходить сквозь тебя, не задев, и ты сам станешь слепым. Кому нужен слепой невидимка? Его не видит никто, но и он ничего не увидит, так есть ли он на самом деле? Выслушав их, я поверил в мудрость крокодиловых слуг и остался там надолго. Узнав день, час и место моего рождения, жрецы были не против нового ученика. Уже через год я знал, как сделаться незримым для чужих глаз и в пустыне, и в толпе. Незачем быть прозрачным, достаточно выучить нескольким трюкам свою тень.

– Как раз об этом ты толковал с торговцами в тот день, когда тебя схватили легионеры?

– Да, я решил: сказать им то, что думаю, – самый простой для меня способ оказаться у тебя в гостях.

– Так что же жрецы?

– Они объяснили мне многие тайны красоты. «Если хочешь, чтобы твой рисунок радовал глаз, раздели его мысленно на одинаковые части, и пусть каждая фигура займет одну или две, или три таких части, но никогда не меньше одной, не одну с половиной, не две с четвертью, – разворачивали бритоголовые свои папирусы, – избегай нарушать незримые границы равных частей, и любой глаз почувствует этот внутренний порядок, и фигуры расположатся прекрасно». Взять хотя бы твой ковер, – погладил Симон вышитого грифона с огненными крыльями, – эллины знали это правило, потому что крона пальмы здесь равна двум обезьянам, лев – трем пальмам, плывущая химера – двум львам, а расстояние между охотниками и между танцовщицами одинаковое и точно совпадает опять с одной обезьяной. Только целые числа и никаких долей. Если не веришь, прикажи рабам измерить.

Но наместник верил. Он не собирался ничего проверять и ждал продолжения рассказа.

– Я был так молод и глуп, – вспоминал Симон, – что не понимал, как применить то же правило к росписи амфоры, ведь она не плоская и ее сложнее делить на одинаковые части. Маленький мальчик, будущий жрец, показал мне, что нужно завязать узелки на веревке на равном расстоянии друг от друга и обвить сосуд перед тем, как рисуешь контур. Тот же мальчик сказал мне: рисовать и лепить людям хочется оттого, что им кого-то или чего-то не хватает, а у мага есть весь мир, и потому ему ничего не нужно. Такую власть над жизнью дают тайные знания. От простых искусств мы переходили к сложным. Жрецы солнечного бога Ра открыли мне, как делать особенное красное золото…

– А что они говорят о Цезаре, покорившем их? – перебивал наместник, которого быстро утомляли все эти рецепты, поучения, правила.

– Гораздо чаще в Египте вспоминают о прекрасной Клеопатре, на которой женился Цезарь. Там говорят, что это она покорила его своей красотой. Клеопатра была не просто последней владычицей Египта. Ее считают сведущей и в женской магии.

– Поэтому ей удалось влюбить в себя Цезаря?