Другой путь - Дмитрий Бондарь

Вечером, после четырех пар, обеда и еще трех часов подготовки к завтрашнему семинару, я позволил Майцеву уговорить себя на поход на дискотеку. Мне захотелось услышать музыку и ощутить, какой она станет лет через двадцать-тридцать.

Захар что-то возбужденно говорил по пути на танцы, а я спокойно пропускал его треп мимо ушей, пока мы не оказались на площади перед горкомом партии. К моему ужасу, стелу перед красно-кирпичным зданием, украшенную знакомым с детства гербом СССР, в будущем оседлает двуглавый орел — примерно такой, как на картинках в учебнике истории о царской России. А герба она лишится. Это было так неожиданно и нелепо, что я застыл как вкопанный посреди дороги на пешеходном переходе. И это открытие заставило меня задуматься о том, что теперь я могу знать не только будущее людей, но и развитие целых народов.

Захар буквально выдернул меня из-под резко затормозившего грузовика. Машину немножко потащило в сторону, а когда она остановилась — открылась водительская дверца, и нам пришлось выслушать порцию отборной матерщины из уст лысого тщедушного водителя, разрисованного татуировками как людоед-маори, не рискнувшего, однако, выйти из кабины. Зато на словах он превратил нас буквально в грязь под ногтями на своих тощих и чумазых ногах.

Мой товарищ улыбался — ему всегда нравился художественный мат. Захар говорил, что некоторые знатоки крепких выражений так умеют разнообразить свою ругань, что она становится похожей на поэзию. Он даже иногда специально пробирался в больницу, где работал его отец — послушать под окнами кудрявые выражения прощающихся с «белкой» алкоголиков. Мне ничего красивого в этих словах не виделось, и я едва не полез в кабину требовать сатисфакции за нанесенные оскорбления. Но парень за рулем, увидев мой порыв, смачно сплюнул в нашу сторону и, со скрежетом переключив передачу, газанул, унося в кузове нечто гораздо более смрадное, чем выхлоп его мотора. А я смотрел ему вслед и пытался увидеть его будущее, но ничего не получалось — я не знал его! И, видимо, никогда не узнаю, поэтому и «вспомнить» о нем мне было нечего. Это второе открытие показалось мне еще более забавным, чем все, произошедшее с утра.

А Захар уже тянул меня за рукав.

Летняя дискотека под открытым небом в городском парке культуры и отдыха встретила нас запахом пота и сигарет, гоготом местной шпаны и «Барабанщиком» Гнатюка. Я отметил, что еще тридцать лет кудрявый украинский парубок будет петь только «Барабанщика» и «Птицу счастья». И всё — ничего больше он уже не сделает. Будут какие-то песенки, но нынешней популярности ему не достичь никогда.

Ему и другим нашим «звездам советской эстрады» на смену придут группы «Мираж» и «Майский лай», нет, «Ласковый май» — с наивными, плохорифмованными простенькими однообразными песенками, какие-то бесчисленные Саши Айвазовы, Кати Лель… «Вспоминать» дальше мне расхотелось.

Захар моментально ввинтился в притоптывающую толпу, а я остался стоять под деревом. Примерно час я наблюдал за людьми — знакомыми и не очень — и «вспоминал-вспоминал-вспоминал» их будущее. Кто-то был виден весь, кто-то полностью закрыт для меня.

А со сцены наши доморощенные музыканты уже спели «Траву у дома», «Под крышей дома твоего» и взяли короткую паузу.

— Привет, — ко мне неожиданно подошла Нюрка Стрельцова с параллельного потока в институте.

Была она хорошенькая блондинка, с ладной фигуркой и одним существенным недостатком — сильно сосредоточена на комсомольской работе — будто и нечем более заняться девице в девятнадцать лет! И я никак не ожидал ее здесь увидеть — больно ответственно она относилась к своей общественной нагрузке, и на всякие танцы-шманцы времени у нее не было никогда прежде. Несмотря на свою показную деловитость и круглосуточную занятость комсомольскими поручениями, она часто улыбалась, смешно морща тонкий носик. От ее улыбки таяли все, кого я знал, и я не был исключением.

— Привет, — привычно улыбнувшись во весь рот, ответил я и «посмотрел» ее будущее.

После событий 1991 года она вышла замуж за какого-то… бандита, что ли? И это тоже было интересно. Никогда бы не подумал такого про комсомольского активиста Нюрку. И после девяносто первого года она куда-то пропала с моего горизонта — я не знал, что с ней случится после ее замужества.

— Что, Ань, выездная сессия институтского комитета комсомола? Теперь и на дискотеке? — не очень умно пошутил я, уже зная, что она мне ответит. Как знал и причину ее появления здесь.

— Дурак ты, Фролов! — Точно, до 1991 года еще далеко, и ее слова я помню все наизусть. — Я к тебе как к человеку, а ты…

— А я как Буратино — деревянный, ага?

— Хуже! Как то полено, из которого еще не сделали Буратино! Вот! — Пока от известного мне текста мы не отступили ни на букву.

А что будет, если я скажу что-нибудь не то?

— Анька, а пойдем завтра в парк, на лодке покатаемся? — Черт, и все равно я знал, что она мне ответит!

— Завтра не могу, Фролов. У нас отчетно-выборное собрание. Давай послезавтра?

— Не, Ань, — продолжал я свой эксперимент. — Послезавтра я, может быть, уже повешусь от неразделенной любви.

— Вот точно дурак! — Но в ее глазах я заметил интерес. Не тот, что она проявляла к своим товарищам по комсомольской ячейке. — А что я Леньке скажу?

Ленькой звали нашего секретаря институтского комсомольского комитета.

— Дуракам счастье. А Леньке своему скажешь, что человека от смерти спасаешь.

Странным образом я вдруг увидел ее и после девяносто первого. Идущую за чьим-то гробом в июне девяносто четвертого. И потом, еще через пару лет, быстро состарившаяся и осунувшаяся, она вернулась в дом матери, надеясь наладить свою жизнь, но успевшая как раз к тому, чтобы погибнуть вместе с матерью и отчимом в банальном ДТП под колесами КамАЗа с пьяным водителем. Это было так неожиданно, что я поежился. Не знаю, что у нее было в первом варианте будущего, но вот этого — нового, что я только что увидел, я ей не желал.

— Хорошо, — согласно кивнула головкой Нюрка. — А где тогда встретимся и во сколько?

— Не, Ань, — пошел я на попятный, — я вспомнил, действительно, не могу завтра. Лаба завтра сложная. Давай в следующий раз, хорошо? Созвонимся потом.

Я не знал ее телефона, как и она не знала моего — да у нас с мамой его попросту не было, но похлопав ресницами, она согласилась:

— Ладно. А ты здесь один?

— Не, с Захаркой. — Я вглядывался в мельтешащие передо мной рубашки, платья, лица, собираясь найти и позвать приятеля домой.

— С Майцевым? — Она улыбнулась. Мне иногда казалось, что Захарку любили и знали все особы женского пола в городе в диапазоне между пятнадцатью и тридцатью годами. — А где он?

Стрельцова тоже вертела головкой в разные стороны, но я заметил его первым.

Его бледная физиономия мелькнула за танцплощадкой, там, где обычно ошивалась местная шпана. Была она испуганной и какой-то… просящей, что ли? Не медля ни секунды, я сорвался за ним, даже не попрощавшись с Нюркой.