Ореховый посох - Джей Гордон

От внимания духа не ускользнули его сомнения, и он снова заговорил:

— Согласен. Подобные вещи заставляют нас сомневаться в нашей вере. Я был добропорядочным католиком, солдатом армии Соединенных Штатов, человеком весьма работящим. — Голос Габриеля звучал глухо, расслабленно, но, хоть ему и не хватало звучности и выразительности, в нем все же слышался некий отголосок тех мучительных сомнений, которые, видимо, давно терзали его из-за столь двусмысленных взаимоотношений с религией. — Некогда моей единственной целью было попасть после смерти в рай. О том же, впрочем, мечтало и большинство моих соотечественников после поражения на реке Булл-Ран. — О'Рейли умолк, и Марку показалось, что следовало бы, наверное, выразить ему свое сочувствие. Но он не успел: дух с тихой решимостью заявил: — А теперь я буду сражаться с Нераком, пока он не будет уничтожен. Иначе я навсегда останусь рабом — как самого Нерака, так и его зловещего хозяина.

Марк вдруг разозлился. Он не был уверен, его ли это гнев или О'Рейли, но это было и не важно. Гнев так и бурлил в его душе, и он совсем забыл о том, что никогда не считал себя настоящим бойцом. Сейчас он был готов схватиться с Малагоном даже врукопашную, если возникнет такая необходимость.

— Ты прав, Габриель, — сказал он и даже зубами скрипнул, так ему хотелось немедленно броситься в бой, уничтожить врага и благополучно вернуться домой. Он чувствовал, как напряглись плечи. — Я не знаю, возможно ли это, но мне бы хотелось, чтобы и ты вернулся с нами вместе... в Айдахо-Спрингс. Может быть, там ты наконец обретешь тот покой, которого заслуживаешь.

— Я непременно постараюсь это сделать, Марк Дженкинс.

— Но сперва нам нужно убить Малагона.

— Целиком и полностью с тобой согласен, Марк Дженкинс.

* * *

Ожидаемая метель разразилась ближе к полудню, ледяной волной промчавшись меж насупленных горных вершин. Спрятаться на этом открытом участке горного склона было некуда. Гарек и Бринн не сказали ни слова, слушая завывание ветра над головой, да и что тут было говорить. Они тоже прекрасно понимали, что должны продолжать идти вперед, иначе погибнут.

Зато Саллакс то и дело принимался о чем-то рассуждать, но не о метели и не о том, как им преодолеть перевал. Это его, похоже, совершенно не интересовало. Он как бы сам себе рассказывал какие-то бессмысленные истории о своих приятелях и о том, как славно они когда-то проводили время в Эстраде. Бринн, правда, почти ничего из его речей не слышала, но ее все сильнее тревожило слишком беспечное и благодушное отношение брата к сложившейся ситуации. Неужели Саллакс совсем не понимает, в какую переделку они попали?

Бринн старалась наклоняться пониже, чтобы спрятать лицо от ветра, но все равно тысячи колючих, жалящих снежинок, летевших с неимоверной скоростью, впивались ей в лоб и в щеки. Точно крошечные иглы, они язвили ее лицо, пока мороз не взял свое и почти совсем не лишил ее кожу чувствительности.

И все это время Саллакс болтал, почти не умолкая. Казалось, желание жить, на несколько дней начисто им утраченное, вдруг вернулось к нему с новой силой, налетело подобно этой буре, которой он словно не замечал, ибо шел сквозь нее легко, как на прогулке. Сквозь вой ветра Бринн слышала порой его голос — мощный, звучный бас, на целую октаву ниже визгливых воплей прилетевшей с севера пурги. Иногда она могла разобрать даже отдельные отрывки монологов брата.

— А Капина? Помнишь ее? — Порыв ветра унес вдаль часть его слов, но прекращать свои откровения Саллакс не пожелал. — ... Такая задница! Только богам под силу создать такой великолепный женский зад!

Бринн, стараясь не отставать от Гарека, поскользнулась на льду, скрытом снегом. Но ее спутники, похоже, этого даже не заметили.

— Гарек, — в отчаянии взмолилась она, — Гарек, с ним что-то неладно!

Ответа она не услышала. Гарек, с головой укрывшись плащом и больше похожий на сугроб, упорно шел вперед, к узкому проходу, видневшемуся почти на самой вершине горы.

Бринн, прищурив запорошенные снегом глаза, попыталась разглядеть, близко ли перевал, но все тонуло в снежной слепящей круговерти. Она видела лишь неясные очертания самого Гарека, а та скалистая вершина, куда они стремились добраться, земля под ногами, окрестные горы — все сливалось с холодными белесыми небесами, превращаясь в некое бескрайнее ничто.

— Нам отсюда никогда не выбраться, — прошептала Бринн. — Разве можно отыскать след в таком снегу?

И снова до нее донесся голос Саллакса:

— ... И всегда предпочитала Гарека. Помнишь ее, Гарек? Слишком много пива пила, впрочем... Думала, наверное, что ты на ней женишься... По одной лишь простой причине — чтобы каждый день видеть эту роскошную задницу...

Бринн чувствовала, как без следа улетучивается вся ее решимость. Наткнувшись ногой на что-то твердое — должно быть, на засыпанный снегом валун, — она вдруг подумала: а что, если здесь и остаться? И даже мысли ее как бы сами собой остановились, и ей с трудом удалось в них разобраться под оглушительный вой пурги.

«Надежная опора для ног. Место, где потом можно спокойно сесть. Впереди ведь ничего нет, там только бесконечное белое ничто, а позади Саллакс, мой брат, и его безумие. О великие боги! Пусть этот недуг у него пройдет! Кто в такую метель смог бы найти путь к спасению? Конечно Саллакс. И мы бы, конечно, в первую очередь прибегли бы к его помощи».

И вдруг Саллакс оказался рядом с Бринн, подхватил ее под под мышки и заботливо поднял с земли. Когда это она успела сесть?

— Идем, Бринн! — крикнул он. — Здесь нельзя сидеть. Я уверен, мы скоро отыщем куда более безопасное место, где ты сможешь посидеть и переждать непогоду.

Его глаза, казалось, пронизывали ее насквозь, но рот был по-прежнему слегка приоткрыт, как у деревенского дурачка.

— Да, правда, надо идти. Ничего, все хорошо, все в порядке, — бормотала Бринн, со стоном делая первый шаг.

— Ты помнишь название того вина, которым Мика нас угощал на праздник Двоелуния?

Бринн ласково коснулась щеки брата. Он улыбался ей, глаза его возбужденно горели.

— Что с тобой, Саллакс? — спросила она.

— Но это вино было просто великолепным! Ты разве не помнишь? — Саллакс смотрел куда-то вдаль. — Боги, что за вино! Мика, конечно, теперь уже мертв. Мы запивали этим вином жареную оленину. Гарек тогда целого оленя притащил... А где Гарек?

— Он там, впереди, — сказала Бринн, стараясь его успокоить. Потом положила голову брату на грудь, чувствуя, что горло снова перехватило.

Нет, сегодня больше нельзя плакать! Бринн никак не могла понять, что же случилось с Саллаксом и как ему можно помочь. И пока он продолжал распространяться о вине и женщинах, в памяти ее вспыхивали страшные воспоминания: огромный погребальный костер из сосновых веток и безжизненное тело Гилмора, охваченное огнем. Мир ее, казалось, съежился до крошечных размеров.