Карл, герцог - Александр Зорич

"После той истории с Королевой моя мать стала побаиваться Жануария.

Да и сам Жануарий изменялся. Он всё чаще лечил не словом и водой, а огнем и железом. Иногда он не спал по две-три ночи, а то ещё мог пролежать, не шевелясь, целый день на крыше госпитального флигеля, широко открыв глаза встречь жестокому солнцу Гранады. Не шевелясь, не дыша, не мигая. Как-то, в один из таких дней, моя мать подобралась к нему и, положив руку на его грудь, убедилась в том, о чём давно уже подозревала – когда Жануарий лежит вот так, его сердце не бьется.

Когда моей матери исполнилось двадцать лет, в приюте святой Бригитты вновь появился Али из рода Зегресов. Представь, он приехал повидать мою мать. Они уединились в патио, невысокая ограда которого была вымощена красными, зелеными, белыми и черными плитами.

Али сказал: «Мне запомнились твои ласковые прикосновения, когда ты промывала мою рану целебными настоями. Всё это время я искал в Гранаде свою любовь, но не мог найти её. Наши женщины хороши, но они либо застенчивы и пугливы, как серны, либо развратны, словно зайчихи. В Гранаде легко утолить похоть, но тяжело найти любовь.»

«Я согласна», – ответила моя мать и приняла от ликующего Али стихи, посвященные её улыбке, которая как серебряный серп луны в просвете меж тучами. И её грудям, которые как плоды Эдема: ароматны и недоступны взорам грешников.

То был бы очень хороший день, если бы он окончился в тот же миг и молодые влюбленные пробудились на другом краю света, где не живут ни злые дервиши, ни могущественные Абенсеррахи.

Но вслед за тем мигом пришел следующий и в патио появился третий.

«Слова в твоих стихах, как пауки в кувшине, – сказал насмешливый голос. – Они безобразны, противны Аллаху и они пожирают друг друга. Слыханное ли дело приравнять мясо смертной к божественному эфиру?»

Это был черноокий Альбаяльд из рода Абенсеррахов.

«Уж твоё мясо я не прировнял бы и к иблисовой колбасе», – сказал Али и обнажил клинок. Остальное должна была досказать его альфанга.

«Оставь этого щенка, Исидора», – сказал Альбаяльд. Он скрестил руки на груди в знак того, что не принимает вызов молодого Зегреса. «Семя и вино всечасно стучат в его пустую голову, – продолжал Альбаяльд. – Тебе нужен настоящий мужчина. Такой, как я: искушенный, ведающий цену словам, крови и женщинам. Я не посвящу тебе ни одного стиха, ни одного слова: потому что ты лучше любых слов.»

«Ты трус, – в сердцах сказал Али и острие его альфанги застыло у горла Альбаяльда. – Ты сказал слишком много слов, чтобы оправдать своё безмолвие, а достало бы четырех: „Я свинья и невежда“. Дерись или уходи.»

«Драться легко, – повел плечом Альбаяльд. – Но тяжело потом держать ответ пред Всеведущим за пролитую кровь.»

Альфанга в руке Али дрогнула. Он сказал: «Исидора, этот человек оскорбил тебя. Скажи одно слово и его нечестивый язык пойдет в корм собакам.»

«Нельзя убивать с стенах приюта святой Бригитты», – сказала моя мать, и её слова могли значить что угодно.

«Да, – согласился Али. – Я убью Абенсерраха за воротами.»

Моя мать не ответила ни «да», ни «нет». В глубине души она знала, что если дело кончится миром, оба мужчины уйдут из её жизни. Они вместе сходят в злачное место, посмеются над минутным помутнением рассудка, и всё забудется. Но если один убьет другого, пролитая кровь навеки свяжет победителя с нею.

Альбаяльд сразу понял это по её молчанию и сказал: «Исидора, я думал, что ты сможешь стать мне хорошей женой, но прежде глаза мои были полны песка. Сухие слезы омыли их и теперь я вижу, что ты недостойна моей любви.»

«Когда ты пришел сюда, ты был уже третьим», – сказала моя мать.

Мавры выехали за ворота, и Али напал на Альбаяльда. В то время госпиталь был полон людьми, и все – даже незрячие и безногие калеки – сбежались, чтобы посмотреть на поединок. Их любопытству сыскалось совсем немного пищи. Седьмым ударом прямой толедский меч Альбаяльда преломил альфангу Али, а восьмым рассек подпруги его седла. Под общий хохот Али повалился наземь вместе с седлом. При падении он вывихнул ногу и напоролся бедром на обломок собственного клинка. Сошел на землю и Альбаяльд.

«Видишь, Исидора, – выкрикнул Альбаяльд, – как беспомощен теперь твой любимец?! Таков он и в войне, и на супружеском ложе! Оставайся с ним, вам не будет скучно вдвоем: змее и бесхвостой крысе!»

Так он покуражился ещё немного, а потом умчался прочь. Не сказав ни слова, Али кое-как поднялся, приладил седло и тоже уехал, хотя моя мать, выбежав за ворота, умоляла его остаться.

В тот же вечер Жануарий приказал моей матери собирать вещи.

Ей некуда было направиться, кроме как в Гранаду, чтобы разыскать там Али. От приюта до города пешком было семь дней пути и вот на восьмое утро она первый раз в жизни увидела великолепие Красного Города.