Гарвардский баг - Мира Вольная

— Станислава, — попробовала снова Быстрицкая, очевидно, понимая, что Славка на грани, и не желая ее за эту самую грань толкать. — Вам сейчас лучше отдохнуть. Я не думаю…

— Вот и не думайте, — упрямо вскинулась Лава. — Слушайте! Красногорский выследил меня, залез в квартиру, напал, — с силой, которой я от нее не ожидал, Славка выдернула свои руки из моих, сложила вместе, вытягивая, показывая Быстрицкой следы от стяжек. — Напал сзади, душил, пока я не потеряла сознание. После оттащил на кухню и связал, — она подалась еще немного вперед, а на ресницах вдруг задрожали слезы, плечи затряслись сильнее. — Он псих. Он подослал ко мне Мирошкина, он писал мне гребаные анонимки, он убил Фирсова и Нестерову, он… — а потом вдруг захлебнулась воздухом, повернулась снова ко мне и вмазала сжатым кулаком в плечо. — Ты — идиот, Ястреб! Какого хрена ты на него полез?! Он же конченный совершенно! Ты… — она снова задохнулась, как будто захлебнулась словами, ей не хватало воздуха, и слезы прочертили первые дорожки на щеках. Лисий взгляд был злым и очень перепуганным.

— Все хорошо, Лава. Я знал… — попробовал ее успокоить, перехватить руки.

— Да ни хрена ты, мать твою, не знал! Засранца кусок самоуверенного! — прошипела она, снова впечатывая кулак в плечо. — Ты что думаешь, если бы ты ту пулю словил, я бы счастлива была?! Я бы тебе спасибо сказала?! Да пошел ты в задницу, Гор!

— Слава, хорошая моя…

— Ты и твое долбанное самомнение! — Воронова почти кричала. Я ни разу не видел, как она кричала, ни разу не видел, чтобы была такой: потерянной, злой, испуганной, взволнованной, упрямой. Славка продолжала всаживать свой маленький кулак в меня и кричать. — Оба идите в задницу!

— Слава…

— Он же мог тебя убить, Гор, — мне все-таки удалось перехватить ее руки, спеленать, прижимая к себе. — Убить, понимаешь? Что бы я делала, если бы он тебя убил? Что? — она вдруг вскрикнула, всхлипнула, дернулась и уткнулась в меня. — Что бы я делала? Как бы… — она все повторяла и повторяла. Спрашивала. Хрипло, натужно, очень испуганно.

И столько боли было в этом вопросе, столько отчаянья, что меня рвало на куски. Я гладил ее спину, волосы, плечи и руки, что-то бормотал бессвязное, невнятное, нес какую-то совершеннейшую чушь. А Славка продолжала плакать и трястись, спрашивая без конца, что бы она делала, если бы… И я не знал, что ей говорить, как успокоить, как объяснить, что в тот момент, я вообще не думал, что сам вряд ли бы остался в своем уме, если бы мы поменялись местами. Сейчас, когда отпустило, когда труп Красногорского медленно остывал за стеной, когда адреналин в крови растворялся, я понял, что такого страха, такого дикого ужаса, выматывающего, вытаскивающего душу, никогда не испытывал. Бледная Славка и дуло, наставленное на нее, сбрендивший ублюдок напротив, который сделать мог вообще все, что угодно — самый страшный кошмар.

Меня не трясло, не было истерики, смерть Валентина вообще прошла мимо и, если бы понадобилось, я бы грохнул его еще раз. Снова избил до соплей и грохнул. Но я не мог отпустить Славку, никто не заставил бы меня сейчас разжать руки и отпустить ее: пиздец в Иннотек, апокалипсис, второе пришествие, дух Стива Джобса.

Поэтому и прижимал ее к себе, поэтому и шептал что-то бессвязное в волосы, пробовал успокоить. Только не получалось нихрена. Воронова плакала и дрожала, снова прячась ото всех, а я ощущал себя беспомощным идиотом. Это настолько вымораживающее чувство: ей плохо, ей отвратительно, а я совершенно ничего не могу с этим сделать. И хочется носиться по потолку, крыть всех матом, кому-нибудь врезать… Что угодно, лишь бы Лава прекратила плакать.

Хорошо, что Быстрицкая сообразила раньше тугодума-меня и сделала единственное возможное.

Истерика Вороновой закончилась с приходом мужика с волшебным чемоданчиком. Он спокойно достал шприц, легко и быстро сделал Славке укол. И через несколько минут она перестала всхлипывать, а еще через пару полностью обмякла в моих руках.

— Вам может тоже надо? — вполне искренне поинтересовался врач, рассматривая меня и не торопясь закрывать свой саквояж.

— Нет, — мотнул я головой. — Все в порядке.

Мужик перевел взгляд на следователя, дождался ее кивка и только после этого щелкнул замками и вышел из комнаты. Быстрицкая спокойно вернулась в кресло, а я с удивлением обнаружил Лысого, стоящего рядом с диваном. Черт протягивал мне мой смарт.

— Рассказывайте, — вздохнула Лиза-мент. Ей явно не нравилось все происходящее, потому что оно обещало кучу геморроя, но держалась девушка хорошо.

— Вам не хватило занимательных картинок? — скривился я.

— С некоторых пор все занимательные картинки, фото и ссылки блокируются, — нехотя пояснила Лиза. — Мы тут из-за вызова вашей ИИ.

— Тогда смотрите, — дернул я уголком губ, забирая у Лысого телефон и реанимируя Энджи.

— Я позвонил адвокату, — счел нужным во всеуслышание объявить Лысый, а я сдержал смешок. Что-то подсказывало, что Бельской после этого станет совсем уж тоскливо.

Так и вышло.

Елизавета поскучнела и уставилась в экран моего смарта на занимательное видео.

Смотрела она в полной тишине, почти ни о чем не спрашивала, только хмурилась с каждой секундой все больше и больше. Вопросами начала сыпать, только когда вернула мне мобильник, но как-то без огонька: кто, что, где, как… Совсем замолчала, когда в комнату вошли Келер и мой адвокат.

В общем, со всей этой возней дома мы со Славой оказались в четвертом часу утра. Славка так и не проснулась ни разу, что, если отбросить частности, меня только устраивало. Ей надо отдохнуть, последние недели и без того были адом на земле, а тут еще и Красногорский, как последний гвоздь в крышку гроба.

Я кое-как раздел Славку, умыл и уложил в постель и еще минут двадцать стоял над ней, уговаривая себя, что здесь с Вороновой ничего не случится, что мне самому очень надо в душ, что за следующие двадцать минут, которые меня не будет, она не исчезнет, не испарится, что никто ее не достанет. Отдирать пришлось с мясом, а на душ ушли рекордные десять минут. Можно было бы быстрее, но засохшая кровь смывается просто отвратительно.

А после я снова смотрел на Славку, слушал ее дыхание, вглядывался в лицо и никак не мог перестать. Отключился только к рассвету, когда организм заявил: «reset, придурок».

Проснулся в первом часу с таким ощущением, как будто пил трое суток и спать завалился в ванной на коврике, не снимая ботинок и шапки. Помят, раздражен без причины на весь белый свет, дико хочу жрать и кому-нибудь втащить.

Проснулся, оценил состояние и потянулся рукой к Лаве. Но вместо Вороновой под боком наткнулся на пустоту, соседняя половина кровати кроме холода больше ничем не порадовала.

Пришлось открывать глаза и просыпаться окончательно. Прислушиваться, приходить в себя.

С кухни тянуло чем-то… чем-то явно вкусным и аппетитным, что-то тихо звенело и булькало.

Я улыбнулся, перекатился и решил, что пора все-таки вставать, вылавливать Славку и приводить мозги в порядок.