Дорога - Генри Лайон Олди

о том, нужно ли ломиться в незапертые двери, а также о кульминациях, за которыми далеко не всегда следует развязка.

1

…Желтый песок арены, казалось, обжигал глаза. Харон поморгал воспаленными веками и с трудом встал на четвереньки. Потом помотал головой, отчего во все стороны разлетелся град песчинок, судорожным рывком поднялся на ноги, качнулся и сделал один шаг. Медленно наклонившись, ланиста подобрал выпавший меч и, спотыкаясь, побрел к центру арены – туда, где его терпеливо ожидал невозмутимый Пустотник. Сил уже не оставалось, и Харон вложил в резкий косой удар тяжелого лезвия то, что еще могло заменить силы, но ненадолго – память и умение, граненое упрямое умение измученного, кричащего тела.

Это был удар отчаяния. Но это был удар.

С тем же успехом можно было бы попытаться опередить собственную тень. Меч свистнул у самого лица Пустотника, и тот проводил оружие спокойным насмешливым взглядом. Он не пытался парировать, уклоняться; он вообще не делал почти никаких движений – и тем не менее Харон промахнулся. Не меняя позы, Пустотник небрежно хлестнул ланисту по щеке, и Харон отлетел в сторону, оседая на песок. Галерка одобрительно засмеялась, легкие аплодисменты порхнули по трибунам – людям понадобилось очень немного времени, чтобы научиться получать удовольствие от чужого позора. Всего два дня.

Харон лежал навзничь. Щека его горела. Голова ланисты была неестественно вывернута, и краем глаза он видел запасной выход на арену, толпящихся у проема угрюмых бесов из чужих каркасов, видел белого, как мел, Кастора, привалившегося к барьеру… Несколько раз Кастор пытался оторваться от обитого плюшем бордюра. Его вело в сторону, ноги подгибались, и кто-нибудь из стоявших рядом бесов поддерживал Кастора, стараясь не глядеть в безумные, воющие глаза старейшего из бессмертных, и помогал вернуться на место. Уйти ему не предлагали, да и не ушел бы он никуда.

Губы Харона тронула усмешка – труп, мумия усмешки, разлагающаяся и страшная. Он еще успел заметить, как бесы расступаются, оборачиваясь назад, а потом над ним склонилось лицо. Скуластое, чуть раскосое, с прядью жестких черных волос, падающей на лоб – и губы ланисты еще раз шевельнулись… неслышно, беззвучно…

Здравствуй, Марцелл, молчал Харон, что скажешь?… А я вот, сам видишь, – лежу… совсем…

Здравствуй, Харр, молчал Марцелл, зря ты это, полежал – и будет… Давай, я тебе помогу, держи руку… вот так, не спеша, потихонечку…

Неподвижный Пустотник стоял в центре арены. В пяти шагах от него они двинулись в разные стороны, обходя центр по кругу.

Трибуны молчали.

2

Не чувствовал я его. Ненавидел – да, боялся – еще бы, но… Не чувствовал. Полуприкрытая дверь, за которой… Зря мы их Пустотниками прозвали. Было, было дно у этой пропасти, что открывалась за дверью; далеко, дико далеко, не долететь… и что-то там ворочалось на дне, скрежеща чешуей, глухо порыкивая, вытягиваясь в полный рост…

Нет. Не чувствовал я его. И поэтому знал – промахнусь.

Одно мучило меня – почему вчера Кастор кинулся на Пустотника? Гордость, жалость – или понял что-то битый бес, увидел шанс, зацепку – и бросился в пропасть, да не успел?! Я ослабил перевязь, поправил трезубец за спиной и прислушался. Нет, Пауков в цирке не было, их бы я почуял наверняка. Один, один пришел, гад скалящийся, один, но – промахнусь. Как Харон. Как Кастор. Не чувствовали мы его. А он нас – да. Злобу нашу, страх, ненависть… Наверняка бил.

Харон шел тяжело, меч оттягивал ему руку, и держался ланиста преувеличенно прямо. Пустотник покосился на приближающегося человека, хмыкнул нечленораздельно, отслеживая взмах, и в это растянувшееся мгновение я увидел то, что бросило вчера Кастора от барьера.

Удовольствие, скользкое животное удовольствие от трепыхания жертвы, уже обвитой толстыми пульсирующими кольцами, от укусов ее игрушечных, никчемных – зверь выглянул на секунду из-за двери, зверь жадно облизывал губы раздвоенным языком – и я понял, почему бои провинившихся бесов с Пустотниками проводились при закрытых дверях, и обязательно один на один.

Узкая ладонь впечаталась в лицо Харона, в бессчетный раз сбивая его наземь – и я ударил в приоткрывшуюся дверь всем телом, выдергивая из-за плеча родной Лисиппов трезубец…

Ударил – и попал.

Пустотник рухнул на песок, чуть не придавив собой откатившегося Харона. Я перехватил трезубец для решающего выпада, и в следующую секунду дверь внутри Пустотника распахнулась окончательно – я ощутил, как он пытается сдержать ее неукротимый напор, зажимая рассеченную грудь – и пропасть позади двери перестала быть пустой.

С песка вставал Зверь. Плоская, ухмыляющаяся физиономия, утонувшие под низким лбом глазки, розовая пасть с узким длинным язычком и белоснежными клыками. Тело, закованное в зеленоватую чешую с металлическим отливом, прочно покоилось на треугольнике мощных лап и мясистого хвоста. Передние лапы были кротко сложены на груди и выглядели обманчиво хилыми по сравнению с могучим постаментом. По клиновидной груди текла густая кровь.