Солнце цвета меда - Дмитрий Казаков

Мир вокруг качался, в голове шумело, точно Ивар, подобно Садко, решил отправиться в плавание на утлом плоту. Думать не получалось вообще, и, отчаявшись составить хоть одну связную мысль, он разомкнул отяжелевшие веки. Под спиной было что-то твердое, а взгляд уперся в дощатый потолок.

– Ага, очнулся! – сказал кто-то ехидным голосом.

– Давненько я тебя таким не видел, конунг, – укоризненно прогудел другой голос, басовитый и глубокий.

– Общение с русичами до добра не доводит! – добавил первый.

«Сигфред и Кари» – всплыли из глубин сознания имена, и Ивар с трудом сел. Берсерки сидели за столом у окна, и во взглядах их было что угодно, но только не уважение к титулу конунга.

– Что было вчера? – спросил Ивар, едва ворочая распухшим языком. – И где мы?

– В комнате, куда мы тебя принесли из общего зала, где ты дрых на лавке, – сообщил Сигфред, улыбаясь насмешливо, словно заяц, обнаруживший намертво запутавшуюся в кустарнике лису. – Тот рыжий кабан нам тебя едва отдал, чуть не подрались!..

– А так ничего, обошлось, – рокотнул Кари, – видали и похуже!

– Видали, – согласился Ивар, обнаружив, что спал в одежде и даже в сапогах. – А где остальные?

– Дрыхнут еще. Вчера остатки того, что ты не допил, долакали мы! – Тощий берсерк выразительно облизнулся. – Дабы не дать конунгу сгинуть в пучине пьянства!

– Вот шутник, рядом с тобой сам Локи отдыхает! – Ивар встал и тут же сморщился – в висок будто ударили молотом.

Зал, где вчера гуляли, выглядел будто поле брани после битвы. На лавках, столах и даже на полу возлежали дружинники, храп стоял такой, что трясся потолок, а бычьи пузыри, натянутые на окна, изрядно запотели.

Буслаева среди спящих не было.

– Зато как погуляли, – невнятно выразился Ивар и выбрался во двор. Тут царило утро. Солнце, болезненно яркое, радостно лучилось в чистом небе, чирикали пташки.

Черная собака, лежащая у ворот, посмотрела на похмельного конунга с явным неодобрением.

– Тебе повезло, – проворчал Ивар. – Ты не пьешь!

Под осуждающим взглядом псины он умылся и напился. Стало легче. Только после этого он понял, что назойливый шум, который он до сих пор принимал за гудение внутри головы, доносится откуда-то с улицы. Словно за ночь к Хольмгарду подступило море.

– Эй, конунг, – из дверей постоялого двора высунулась наглая рыжая морда Нерейда, – похмеляться будешь?

– Нет, – ответил Ивар, которого едва не передернуло при слове «хмель». – Пойдем лучше погуляем!

– Давай. – Рыжий викинг на мгновение исчез и тут же вернулся, уже с мечом на поясе. – Тебя одного отпускать что дитя малое – всякий обидит!

Ивар потрогал синяк, оставшийся после вчерашней драки, и промолчал.

Улицы города, вчера заполненные народом, точно болото – лягушками, сегодня оказались пустынны, будто капище в урожайный год. Словно все обитатели Хольмгарда дружно переселились куда-нибудь в Валланд. На дверях лавок висели замки, и ветер сиротливо шуршал обрывками бересты.

– Куда они все подевались? – недоуменно вопросил Нерейд, когда они миновали третью подряд пустую улицу. – Нидхегг их пожрал, что ли?

– Скоро узнаем, – проворчал Ивар.

Странный шум, накатывающийся волнами, как прибой, постепенно усиливался. Улица повернула – и перед викингами открылась громадная площадь, похожая на миску, до краев заполненную кипящим супом из орущих и свистящих людей.

Ивар в первое мгновение едва не оглох. Потом у него чуть не лопнула голова.

– Это же городской тинг! Вече по-здешнему! – донесся сквозь рев голос Нерейда. – Только почему так шумно?

Площадь волновалась и кипела, а по другую ее сторону, у подножия высокой, сложенной из бревен башни, виднелся широкий помост. Расположившиеся на нем люди были разряжены в парчу и бархат, солнце ярко сверкало на украшенных золотом поясах, обтягивающих толстые, словно подушки, животы.

По краю помоста цепью выстроились стражники. Все высокие, плечистые, с короткими, толстыми копьями и широкими щитами. Взгляды их настороженно шарили по толпе.

Один из толстяков поднял руку, и площадь стихла, не сразу, постепенно, словно море, над которым перестал дуть ветер.

– Жители вольного Новгорода! – проревел толстяк, но дальше заговорил тише, и Ивар перестал его слышать.

Слова были встречены очень бурно. Половина площади радостно орала, в воздух летели шапки. Зато другая возмущенно свистела и улюлюкала, в криках слышался гнев.

– Что тут решают, почтенный? – спросил Нерейд у ближайшего к ним горожанина, чья окладистая борода и квадратное телосложение делали его похожим на цверга. – Объявлять войну багдадскому халифу или нет?

– Да ну что нам тот халиф? – махнул рукой хольмгардец. – Думают, где мост новый строить, выше мельницы Старого Чиря или ниже.

– И ради этого собрался весь город?

– А то! – Горожанин приосанился, воинственно выпятил бороду. – Мы любое дело решаем всем миром!

– Похоже, не миром, а войной, – пробормотал Ивар. Очередные слова кого-то из толстяков с помоста вызвали бурю возмущения.

– Посадник – козел!.. – дружно понеслось над площадью, в сторону помоста полетели тухлые яйца, которые желто-белыми потеками расплескивались по предусмотрительно выставленным щитам. Одно таки миновало заслон и «украсило» чью-то высокую шапку из собольего меха.

Подобного поношения сторонники посадника стерпеть не смогли. Замелькали кулаки, толпа взревела, качнулась в одну сторону, в другую. В центре свалки мелькнула рыжая голова Буслаева.

Главный задира Хольмгарда был там, где заваривалась потасовка.

Вскоре дрались все. Купцы, ремесленники и плотогоны азартно размахивали кулаками, стремясь расквасить нос ближнего, превратить его губы в подобие оладий и расписать лицо синяками.

Стоны, рев и вопли слились в дикий шум, слабые или робкие кинулись прочь из месива, пытаясь спасти шкуры, задиристые стремились добраться до противников. Над площадью взвилась туча пыли.

Из нее выскочил какой-то человек, боднул Ивара в живот и умчался прочь, дико завывая, словно потерявший разум волк.

– Ничего себе! – сказал Нерейд, уворачиваясь от вылетевшего из свалки камня. – Весело у них тут!

Кто-то, видимо опоздавшие, с радостным ревом неслись к площади, по пути раздавая тумаки встречным. Те шарахались, и на узкой улочке воцарилось столпотворение, по сравнению с которым вчерашняя толчея казалась полным безлюдьем. Держащихся вместе викингов швыряло и подкидывало, точно на спине норовистого скакуна.