Камбер Кулдский - Кэтрин Куртц

Затем король сложил руки на груди, на лице его появилась кривая усмешка.

– Это что-то новенькое.

– И проявление милосердия, – добавила Ариэлла. Она сжала его руку, с обожанием глядя брату в глаза. Имр взглянул на нее, улыбнулся и посмотрел на Катана. Его губы шевельнулись.

– Хорошо, пусть так. Одна жизнь. Согласен. Он посмотрел на Молдреда и кивнул.

– Молдред, отведи милорда Катана в тюрьму, и пусть он выберет одного заложника.

– Хорошо, сир.

– И пусть не будет больше споров, Молдред, – добавила Ариэлла, сладко улыбнувшись, и Катан с удивлением взглянул на нее.

– Наш лорд Катан так переживает за жизнь заложников, что ему придется испытать слишком ужасные мучения, чтобы выбрать того, кого он решит спасти. Ему ведь придется делать выбор, а это очень мучительная задача.

Молдред поклонился, а Катан вздрогнул и повернулся к Имру.

– Ты хочешь что-то сказать, Катан? – проговорила Ариэлла прежде, чем Катан успел открыть рот.

– Ваше Высочество, я…

– Прежде чем ты что-либо скажешь, позволь мне напомнить, что король может отменить свое милосердное решение, – предупредила Ариэлла. Ее глаза сверкнули. – В этом случае умрут все пятьдесят, а может, и больше, если ты не прекратишь глупо упорствовать. Ты все еще хочешь что-то сказать?

Катан проглотил слюну и поклонился.

– Нет, Ваше Высочество, я благодарю вас, сир. Он снова поклонился.

– Если Ваше Величество извинит меня, то я удалюсь исполнять Вашу волю.

– Король тебя извиняет, – промурлыкала Ариэлла. – И… Катан…

Он остановился.

– Ты поедешь завтра на охоту, не правда ли? – продолжала она. – Ты обещал.

Катан повернулся. На его лице была мольба.

– Да, я обещал, Ваше Высочество, но если я попрошу освободить меня от…

– Чепуха! Если ты останешься дома, то будешь все время сокрушаться о судьбе этих крестьян и станешь еще угрюмее, чем был все последние дни. Имр, пусть он сдержит свое обещание. Ты же знаешь, что это нужно для него самого.

Имр посмотрел на сестру, затем на Катана.

– Она права. Ты был слишком угрюмым последние дни.

Он коснулся плеча Катана.

– Катан, не принимай так близко к сердцу. Отдохни недельку в деревне с нами, и ты забудешь об этих крестьянах.

Катан хорошо знал этот тон Имра и понимал, что сейчас лучше не спорить – особенно, если рядом Ариэлла. Со вздохом он кивнул в знак согласия, еще раз поклонился и повернулся, чтобы идти за Молдредом.

В этот момент перед ним стояла более важная проблема, чем королевская охота. Совершенно неожиданно он одержал победу. Но победа ли это?

Из пятидесяти смертников он должен выбрать одного – смерть для сорока девяти.

Он невольно вздрогнул, ощутив тяжесть того, что ему предстоит сделать.

* * *

Через десять минут он стоял с Молдредом перед тяжелой дверью и смотрел, как охранник поднимал тяжелый засов.

Дверь на ржавых петлях со скрипом отворилась. Молдред поклонился и ленивым жестом указал на открытую дверь.

– Когда ты выберешь, подойди к двери и позови, – сказал Молдред, не скрывая зевка. – Я подожду здесь. Терпеть не могу тюрьму. Она меня угнетает.

Катан кивнул, не осмеливаясь заговорить, чтобы голос не выдал его, и пошел в тюрьму.

Факел, закрепленный на стене, освещал длинный ряд ступеней, которые вели глубоко вниз и терялись в кромешной тьме. Закрывая глаза рукой от света, он взял факел и начал спускаться. Факел чадил и дымил, дым щипал в носу, и глаза слезились.

Восемь ступенек, поворот. Затем опять спуск на восемь ступенек, еще поворот – и он внизу. Узкий коридор привел к небольшой площадке, одна стена которой представляла собой решетку из грубых железных брусьев.

По ту сторону решетки виднелись железные клетки, в каждой из которых находилось по восемь-десять человек, закопавшихся в грязные опилки, чтобы согреться.

Когда он шел по коридору, некоторые узники зашевелились, и вскоре послышались приглушенные возгласы:

– Лорд Катан! Это лорд Катан!

Все вскочили и приникли к решетке. Катан с ужасом увидел, что среди узников находятся пять женщин и несколько юношей, почти мальчиков.

– Лорд Катан!

Знакомый голос послышался из самой дальней клетки. Катан приблизился к ней и увидел старого Эдульфа Остлера, прижавшегося к клетке. Эдульф был его первым учителем верховой езды и хранителем отцовских конюшен. Старик занимал эту должность так долго, сколько Катан помнил себя. Он почувствовал на глазах слезы и невольно посмотрел на пол.

Катан знал, что эти слезы не от дыма факела.

– Лорд Катан! – снова услышал он знакомый голос.

– Да, Эдульф. Это я – Катан, – сказал он.

Он посмотрел на старика, затем окинул взглядом остальных. Однако он понял, что не может смотреть им в глаза, и потому опустил взгляд.

– Я пришел от короля.

Он наконец справился с собой.

– Я пытался с самого начала добиться вашего освобождения, но, боюсь, я пришел к вам с дурными вестями. Казни начнутся завтра, как и было намечено, но с одним исключением.

Он сделал глубокий вздох и поднял глаза, стараясь выдержать взгляды несчастных.

– Я смог спасти только одного из вас, только одного. Когда все услышали эти слова, наступила тишина, через мгновение раздались возгласы и всхлипывания женщин. Старый Эдульф приподнялся, посмотрел на остальных, затем на Катана.

– Ты можешь спасти только одного, мальчик? Катан с несчастным видом кивнул.

– Это мне «подарок» от Имра ко дню святого Михаила. Тот, кого я выберу, будет жить, остальные умрут. Я не знаю, как мне выбирать.

Приглушенный шепот среди узников прекратился, наступила мертвая тишина, и все глаза с надеждой устремились на Катана: только один из них останется жить, право выбора принадлежит их господину, и, конечно же, Катан выберет его, спасет от смерти.

Мысль о том, что остальные сорок девять человек должны погибнуть, каждым из несчастных отталкивалась. Ведь Мак-Рори всегда заботились обо всех. Вероятно, все это просто шутка. Но они не могли поверить, что лорд Катан может так жестоко шутить.

С надеждой все они смотрели на Катана, который повернулся, закрепил факел на стене и закрыл лицо руками.

Катан был в жутком положении. Как ему выбирать? Может ли он быть судьей и приговаривать к жизни и смерти, быть судьей собственного народа, с многими из которых он вырос?

Справедливость требовала холодной, беспристрастной аналитической оценки каждого узника и выбора того из них, кто более достоин жизни и способен многое совершить в будущем.