Ведущий в погибель - Надежда Попова

Боль ощутилась не сразу; в правом боку потеплело и намокло, а спустя миг ощутился пульсирующий жар, мгновенно рванувшийся к плечу и в спину. Отпрянув от удара в живот, Курт споткнулся, едва не полетев на пол и болезненно зашипев, лишь сейчас поняв, что одним порезом не обошлось и перебито по крайней мере одно ребро. Изворачиваться с прежней ловкостью уже не удавалось, и все чаще приходилось подставлять под удары клинок, пытаясь не встречать их прямо, а сбивать в сторону; подобраться к открытому лицу и шее наемника никак не выходило, удары по ногам тот отводил с легкостью, нападая в ответ и вынуждая отступать. Правой рукой действовать становилось все сложнее, и тот факт, что рабочей была левая, помогал слабо; при каждом движении бок прорезало болью, мешая двигаться и уклоняться.

Дальше будет хуже, понял Курт, когда, вывернувшись из-под удара, снова едва не насадил себя ребрами на топорик, и, когда ладонь наемника с зажатой в ней рукоятью меча оказалась вблизи, он не стал отступать, а шагнул вперед, впервые встретив удар впрямую, вложив в него все силы. На одно мгновение рука противника ушла в сторону, открыв путь для его кинжала, и он с размаху, без хитрых приемов, хватанул по пальцам, резанув по кости и потянув клинок на себя одним движением. Топорик вывалился на пол, на него плеснуло красным, заливая пол; наемник вскрикнул, инстинктивно прижав руку к себе и опустив меч, и Курт ударил по склонившейся на миг голове – в лицо, пропоров щеку и вонзив клинок в гортань. Полотно заскрипело о кость, засев в обезображенном лице; упершись ногой в плечо наемника, он с усилием выдернул меч, замарав пол кровью и белой россыпью выкрошенных зубов, и отступил, морщась от пронзительной боли в боку. Несколько долгих мгновений Курт стоял, не двигаясь, прижав локоть к ребрам и восстанавливая дыхание; из-за двери донесся какой-то визг, стук падающего тела, и он, развернувшись, выбежал в коридор, остановившись снова в пяти шагах от образовавшейся там потасовки.

На полу чуть в стороне лежала Хелена фон Люфтенхаймер, держась за щеку с полосой ссаженной кожи и потерянно глядя вокруг, а фон Вегерхоф, почти прижавшись спиной к стене, сдерживал напор противника, подставив полотно меча под его клинок – напор примитивный, силовой, без изысков. Стряхнув мгновенное оцепенение, Курт метнулся вперед, на миг позабыв о боли в ране; стриг качнулся назад, упершись в стену лопатками, и ударил ногой в колено, с силой оттолкнув замешкавшегося птенца прочь. Курт подскочил со спины, однако ударить не успел – Конрад перехватил его за руку, дернув вверх и едва не подняв над полом…

Когда каменная хватка внезапно разжалась, почти выронив его, он пошатнулся, навалившись в стену; Конрад отпрыгнул, точно кот, ошпаренный кипятком, так же зашипев и утробно взрыкнув, и попятился, выронив оружие и схватившись ладонью за запястье. Фон Вегерхоф сделал нерешительный шаг вперед и замер, глядя на еще больше побелевшее лицо птенца, перекошенное болью и растерянностью, не зная, как поступить, и не понимая, что происходит.

– Конрад?.. – оторопело проронила Хелена фон Люфтенхаймер; тот не ответил, осторожно отведя ладонь в сторону и взглянув на свою руку.

На бледной коже под кистью, краснея ожогом, четко пропечатался маленький крестик с широкими перекладинками и три маленьких бусины.

Курт приподнял руку, глядя на висящие на его запястье четки неверяще, едва ли с не большей растерянностью, нежели птенец Арвида. «Они намолены, аж светятся» – кажется, так сказала та лесная ведьмочка? «Ты их получил от того, кто их носил не ради красоты»…

На Конрада он перевел взгляд неспешно и торжествующе, одарив его приветливой улыбкой, и тот отступил, снова зажав ладонью руку и позабыв о выроненном оружии.

– Уходим отсюда, – тихо бросил птенец, подняв Хелену фон Люфтенхаймер с пола, все так же пятясь назад. – Уходим! – повторил он зло, когда та замялась, и Курт, развернувшись, метнулся обратно в комнату, где у тел двух наемников лежали брошенные им арбалеты.

Когда, подхватив один из них, он выбежал в коридор снова, птенцов не было, лишь фон Вегерхоф все так же стоял у стены, глядя им вслед.

– Зараза… – проронил Курт, тоже прислонившись к холодному камню, вновь начиная ощущать боль в ребрах и все сильнее одолевающее его головокружение, и стриг медленно перевел на него взгляд.

– Что это было? – выговорил фон Вегерхоф тихо, и Курт пожал плечами, упершись арбалетом в пол и согнувшись, дабы хоть чуть уменьшить болезненные ощущения в ране:

– Четки отца Юргена. Когда этот урод схватил меня за руку, они коснулись его. А говорил, что стриги распятий и святой воды не боятся.

– Я такого не говорил, я сказал, что этот вопрос сложен и… Ранен? – сам себя оборвал стриг, приблизясь, и Курт поморщился, распрямившись и заглянув в разрез куртки.

– Ребро сломано. Надеюсь, одно.

– У нас будет минута-другая, чтобы тебя перевязать, – сказал фон Вегерхоф, и Курт отмахнулся:

– Я вполне мобилен.

– Арвид отхлебнул от тебя стакана полтора, – возразил тот строго. – И сейчас кровь продолжает уходить; а ты уже бледнее смерти.

– Хорошо, – не дослушав, перебил он. – Перевяжусь. Но вначале осмотрим остальные комнаты – Арвид сказал, что она здесь. Ты все еще помнишь, для чего мы пришли?

– Вначале, – возразил фон Вегерхоф, кивнув на распахнутую дверь позади себя, – сюда. Думаю, ради этого ты задержишься.

Курт взглянул на стрига непонимающе, осторожно подступил к порогу, и, заглянув, расслабился, неторопливо пройдя в комнату и остановясь в нескольких шагах от Эберхарта фон Люфтенхаймера. Фогт сидел на широкой кровати у стены, не глядя на вошедших, упершись в колени, опустив голову на руки и закрыв ладонями лицо.

– Так-так, – произнес Курт, приблизясь. – А вот и наш радушный хозяин… Или, как я погляжу, хозяин в этом замке нынче другой?

Фогт медленно отнял руки от лица, подняв голову, и он покривился, увидев пять глубоких длинных царапин на его щеке.

– Смейтесь, майстер инквизитор, – тихо проговорил фон Люфтенхаймер, глядя в пол у своих ног. – Меня уже ничто не трогает.

– Это дочь вас так разукрасила? – уточнил Курт, и фогт закрыл глаза, словно не желая видеть вовсе мира вокруг.

– Я пытался ее остановить. Я хотел объяснить ей… пытался велеть ей не вмешиваться во все это…

– Дайте догадаюсь, – вздохнул фон Вегерхоф, остановившись на пороге, и тот вздрогнул, подняв к нему болезненный взгляд. – Она сказала «знай свое место»… или что-то в этом роде. Обыкновенно они не особенно утруждают себя подбором слов.

– Вы… – с усилием вымолвил фогт. – Вы, Александер… Когда он сказал, что и вы такой же…

– Я другой, – возразил стриг, глядя на фогта с состраданием. – А вот ваша дочь – она теперь такая же. О чем вы только думали, Эберхарт…

– О чем я думал? – вскинулся тот. – Я думал о ней! Я думал о своей жене, которая умерла в цвете лет, я думал о своей дочери, которая тоже умирала – вот о чем я думал! О том, что никто из них не заслужил такой судьбы, что божественное провидение отчего-то решило отнять у меня Хелену, а он – даровал мне ее!