Ангел-наблюдатель - Ирина Буря

Но ближе к весне на меня, по крайней мере, эта мантра уже больше не действовала. Как-то в субботу, в начале марта выдался первый, неожиданный, по-настоящему весенний день — яркий, солнечный, когда капель звенит и воробьи почти орут — прямо подарок природы к наступающему 8 Марта. Галя вдруг оживилась, разулыбалась и предложила всем нам после завтрака пойти и прогуляться, как следует, после долгого зимнего сидения в четырех стенах.

Аленка тут же загорелась, но Дара вскинула глаза, быстро обвела ими всех нас и снова опустила их с непроницаемым видом.

— Мне заниматься нужно, — произнесла она ровным тоном и вышла из кухни.

Во мне словно пружина лопнула. Видя, как быстро и привычно опустились уголки Галиных губ и как испуганно притихла Аленка — словно воздушный шарик от прокола сдулся — я понял, что вместе с зимой пришло к концу и мое терпеливое ожидание скорых перемен к лучшему. Терпеливое и безучастное.

Выпроводив на улицу Галю с Аленкой, чтобы хоть они солнцу порадовались, я решительно зашел в спальню.

— Дара, зачем ты это делаешь? — прямо спросил я, усаживаясь на Аленкин стул у письменного стола, чтобы наши с Дарой глаза на одном уровне оказались.

— Что я делаю? — с вызовом глянула она на меня.

— Мать обижаешь, — уточнил я, внимательно следя за выражением ее лица. — И Аленку.

— Аленку я не обижаю, — быстро отвела она глаза в сторону, — она и без меня прекрасно погуляет.

— Напрасно ты в этом так уверена… — начал я, и тут же прикусил язык, чтобы не вступать в опасное обсуждение мысленных контактов. — Но пусть даже так. Но матери ты за что бойкот объявила?

— Бойкот? — вскинула она надменно бровь. — Ничего я ей не объявляла, мне просто не о чем с ней разговаривать.

— Опять позволь с тобой не согласиться, — на остатках терпения спокойно продолжил я. — Мне кажется, что как раз с ней тебе очень даже есть, о чем поговорить. Именно с ней — и ни с кем другим, — добавил я с нажимом.

— А-а, — откинулась она на спинку своего стула и в упор уставилась на меня, прищурившись. — Только Марина — или о ком ты там говоришь — почему-то не ей, а тебе о моих вопросах сообщила. Я уже давно заметила, что вы все ей слово даете, только когда речь о тряпках или рецептах идет. Так что не вам, которые сами ее ни к каким серьезным делам не подпускают, рассказывать, с кем и о чем мне говорить. — Помолчав, она вдруг добавила, словно не сдержавшись: — Меня вообще не удивляет, что ее все бросают.

— Что? — Я резко выпрямился, с трудом веря своим ушам.

— А то! — Ее как будто прорвало. — С ней всем не о чем разговаривать! Ее ничего в жизни не интересует: на работу ходит, потому что так надо, а после нее высшее удовольствие — дурацкую мелодраму по телевизору посмотреть. Что она кому-то рассказать может? Как котлеты в тысячный раз пожарила? Или как еще одна, сотая, парочка влюбленных в мыльной опере друг друга нашла вопреки всем и вся? Жалкая она какая-то! Лишь бы слезы лить — неважно, по какому поводу. Вот от нее и стараются все избавиться.

— Все? — коротко поинтересовался я, чтобы прервать эту тираду. Глубоко внедряются нам в сознание профессиональные обязанности — даже моя привязанность к Даре, как выяснилось, не смогла их пересилить. Я почувствовал, что еще пару таких фраз — и я перейду к защите хранимого объекта. Активному и решительному. На что я не имею никакого права. И о чем Дара уже прекрасно знает.

— Ну, допустим не все, — небрежно отмахнулась от моего вопроса она. — Но ты — просто такой человек… привязчивый. То, что вы с ней как-то ужились, скорее о тебе хорошо говорит, чем о ней. А Аленка, — быстро добавила она, как только я снова открыл рот, — просто маленькая еще. Вырастет — тоже увидит, что ей с ней скучно.

До меня вдруг дошло, что в Дариных словах задело меня больше всего — она повторяла, буквально слово в слово, все те мысли, которые крутились у меня в голове в то первое время, когда меня только-только к Гале направили. Мне тоже понадобилось время — и приличная встряска в лице тогдашней ипостаси Макса — чтобы разглядеть в ней того замечательного человека, который до сих пор, как видно, прятался под внешне неброским образом. Ладно, подумал я, сделаем скидку на то, что Дара еще моложе, чем я тогда был. А встряску я ей сейчас обеспечу.

— А как насчет наших друзей? — решил я дать ей высказаться до конца, чтобы уж одним разом весь этот бред скосить, спалить и пепел по ветру…

— Ну да! — презрительно фыркнула она. — Пару раз в год что угодно можно вытерпеть. Только и они-то всякий раз ее с рук на руки передают, когда она очередному уже до смерти надоела, а сами куда-нибудь в сторону бросаются, чтобы о чем-то более интересном поболтать. Ты тоже, со всем своим терпением, по вечерам почему-то возле компьютера сидеть предпочитаешь, — победоносно глянула она на меня. — А вот ее собственный отец и тот… не знаю, первый муж, что ли, вообще на край света от нее сбежали.

— И ты, значит, решила пополнить этот список? — подхватил я. — Собой и в будущем, желательно, Аленкой?

— Я… — К моему удовлетворению, она впервые как будто растерялась — Анатолий, по-моему, мог бы в тот момент мной гордиться. — Да нет. — Она неловко дернула плечом и нахмурилась. — Просто ей один мой вид неприятен — теперь я понимаю, почему! — и она совсем не против, чтобы я ей глаза не мозолила. А я не хочу, — снова упрямо вскинула она голову, — чтобы ко мне эта… приземленность пристала, которая ей от ее матери досталась и даже с ней не сроднила. И к Аленке тоже, — сверкнула она глазами, — она и так больше в нее пошла…

— А теперь послушай меня, — резко хлопнул я ладонью по столу при повторном упоминании Аленки. — Я очень надеюсь, что ты от Гали хоть немного ее доброты и терпимости взяла — если да, то не один раз в жизни об этом вспомнишь. С благодарностью. Ты у нас, конечно,