Пленники вечности - Дмитрий Морозов

Истово осенив себя знамением, князь жадно накинулся на еду.

Назгул и Шон переглянулись. собираясь напомнить один другому о стандартной своей ошибке. В первые месяцы, усердно подражая «аборигенам», они механически крестились так, как это делают в двадцать первом веке все и вся, «задетые» Никоновскими реформами, именуя исходный образец «старообрядческим». Пару раз дело едва не закончилось худо.

В этот раз оба маху не дали. По крайней мере, в этом вопросе.

Шон, очутившись в уютной и понятной ему атмосфере пьянки на природе, взялся за рог с вином и уже собрался провозгласить ставшее традиционным «за папу Сау и ридну Мордорщину», когда его остановил взгляд назгула.

— Богородица Дева радуйся, — промямлил сконфуженный ирландец и залпом осушил сосуд.

Серебряный удивленно поднял на него глаза, но ничего не сказал.

Подошла Тора, с большой и довольно несуразной на вид лоханью каши.

— Подгорела малость. Я травок накидала, но…

— Нам все одно, девица. Негоже в походе плоть пестовать, — успокоил ее Серебряный и первым запустил в темноватое варево костяную ложку, которую изъял из-за левого сапога.

Только покончив с трапезой воевода вернулся к разговору о странном отряде, запримеченном казаками. Кинжалом срезал он кусок дерна и прямо на земле принялся чертить подобие схемы.

— Вот за эту болотину они и схоронились, а верховые наши побоялись коням ноги ломать по бурелому.

— Третьего дня, — задумчиво поскреб шею ангмарец. — Выходит, они уже где-то здесь должны быть.

Он ткнул пальцем в край схемы предполагаемого театра боевых действий.

— А ты ничего, — похвалил его князь, — с понятием.

«Зато тебе бы по черчению пару бы влепили в любой школе», — подумал Шон, не понявший из путанных объяснений воеводы абсолютно ничего.

— Народу у меня — кот наплакал, — ангмарец мрачно обвел взглядом свой лагерь, — а там несколько сотен.

Серебряный вновь уставился на него своим гипнотическим взором.

— Сколько надо, боярин? Говори, не чинись, но и меру знай.

Назгул почесал в затылке,

— Кроме моих людей, больше никто с ними не станет связываться?

Князь помедлил с ответом.

— Пошто хоронятся они? Как разумеешь?

— Ясное дело! — Шон, привыкший на корабле и в поле участвовать в советах, решил не делать из данного разговора исключения. — Ударят в тыл, побьют и посекут многих, повезет, так прорвутся к пушечному наряду, он как раз там же, по реке на лодках движется.

— Это очевидно, — назгул принялся водить рукой над импровизированной картой, поигрывая пальцами, словно факир, готовый произвести какой-то особенный фокус, — только задавят их остальные полки. За день-два можно стянуть к речной петле добрую половину войска.

Серебряный внимательно слушал.

— Глупость какая-то, истерика, — неуверенно пробормотал Шон.

— Что-то подобного за ливонцами в последнее время не водилось. Нет, тут что-то иное.

Назгул спросил у замолчавшего воеводы:

— Где Кестлер-то?

— Не магистр нынче верховодит у псов-рыцарей, — был ответ. — Рыцарь Фелькензам, тот, что наши отряды посек,

— Мне все едино, «филькинзам» какой, или чертова мать. Армия орденская где?

Видимо, ангмарец все же перегнул палку. В глазах Серебряного полыхнуло пламя — не привык он, чтобы какие-то безвестные атаманы в таком тоне с ним разговаривали.

— Тебе-то зачем, служивый?

— По-моему, — сказал назгул, — каждый солдат, тьфу ты, каждый воин должен знать свой маневр.

Серебряный неожиданно улыбнулся.

— Дельный совет у нас вышел. Мудрое слово твое я попомню, да и Курбскому донесу.

«Спасибо Александру Васильевичу», — подумал назгул.

Сняв с пояса изящный кинжал, воевода воткнул его в дерн за пределами своей схемы.

— Сюда спешит этот Фелькензам, будто бесы его подгоняют. К Тирзену рвется.

— А что, там медом намазано?

— Городишко никчемный, блошиный рынок да немецкие хибары.

— Так в чем сыр-бор?

— Чудно говоришь ты, боярин, — князь вздохнул, — словно басурман какой, уж не гневайся.

— Есть маленько, — сам себе под нос буркнул ангмарец.

— Спешит рыцарь с войском к Тирзену, ибо только в чистом поле силен немец. Здесь — холмы, там — леса, право крыло в реку упирается. Негде разгуляться псам-рыцарям в бронях тяжелых. А перед самим городом ровное полюшко, луга и никаких оврагов или рощ, словно небеса уготовили место для сечи богатырской.

«Понятно, почему спешат наши полки головные, — подумал Шон. — Проскочить поле и навязать этому рыцарю Фильке бой в лесистых холмах, где он расшибет себе лоб о стрельцов».

— Значит, — ангмарцу стал очевиден нехитрый замысел врага, — эти несколько сотен хотят ударить нам в тыл, внести сумятицу, задержать продвижение. Ударят, отойдут в леса. Пока мы стянем силы и задавим их — Фелькензам уже выстроит в поле свою броню.

Серебряный одобрительно похлопал его по плечу.

— Нам недосуг рубиться в лесах с малой вражьей дружиной, а потом подставлять людишек под удар «кабаньей головы» рыцарей. Посему мое тебе слово — бери свой отряд, засечников сколько надо, и сделай так, чтобы полки и пушечный наряд прошли дальше без задержки.

Ангмарец и Шон переглянулись.

— Две сотни дашь, князь? — быстро спросил руководитель Чернокрылого Легиона.

— Две не дам, — столь же быстро выпалил воевода. — Три дюжины засечников своих, да сотню из Старой Русы.

— Плюс легионеры да спешенные черкесы, — прикинул назгул. — Негусто выходит.

— Я не прошу всех ворогов истребить и головы мне их к шатру прикатить, — одними губами усмехнулся Серебряный. — Не дай им смешать полки и до пушек добраться. А там я Фелькензаму трепку задам в холмах, и останутся эти залетные воры одни-одинешеньки.

— Задача ясна, — Шон встал. — Княже, дозволь к воинам идти, в дорогу снаряжаться.

— Ступай, служивый, — Серебряный перекрестил его в спину. — Заместо вас дозором пойдут казаки Аники.

— Аника-воин? Князя Басманова человек, — обрадовался назгул. — И он здесь?

— Он не княжий человек, а сам себе человек, — покачал головой Серебряный, видимо, удивленный тем обстоятельством, что они знакомы. — Знавал я его на югах. Лихой и лютый воин. Угрюмый, но верный.

Характеристика была куда как точной. Именно таким и виделся ангмарцу атаман — угрюмым, но верным.

— А сам князь?

— Он в златоглавой измену корчует каленым железом, — сжал кулаки Серебряный. — Не меньше нашего для государя и Руси делает.