Канонир - Юрий Корчевский

— Пусть лекарь осмотрит больную, а слуга пусть подождёт здесь.

Я чуть не засмеялся и встал у дверей.

Джафар запаниковал:

— Нет, пусть он тоже подойдёт, у него инструменты.

Мне махнули рукой и дозволили подойти.

Сначала девушку осмотрел Джафар, потом я. Язык суховат, пульс частит, живот напряжён. При ощупывании живота налицо явные признаки аппендицита.

Надо оперировать, не приведи господи, прорвётся — случится перитонит, говоря простым языком — нагноение брюшины, тогда девица умрёт, а нам отрубят головы.

— Надо делать операцию, — сказал я Джафа- ру. — Тянуть нельзя — прямо сегодня, сейчас.

— Может, завтра? — Джафар потёр шею.

Я понял его уловку — не иначе сбежать из города решил, оставив меня расхлёбывать кашу.

— Нет, сегодня, прямо сейчас. Спроси визиря, даёт ли он согласие.

Джафар переговорил со служанкой, и та вышла из комнаты. Когда распахивалась дверь, я заметил вставших по бокам от двери вооружённых янычар. Похоже, уйти сейчас уже не получится.

Вскоре служанка вернулась, и нас вывели в коридор. Нас ожидал каймакам. Ему вход на женскую половину был закрыт. Мы склонились в поклоне. Помощник визиря вымолвил:

— Великий визирь даёт согласие на операцию, если она спасёт его дочь. Если дочь умрёт, вы умрёте вместе с ней. — Джафар побледнел, на лбу его выступил пот. Каймакам продолжил: — Что требуется?

Джафар молчал, оглушённый известием о возможной смерти. Тогда ответил я:

— Стол, куда бы можно было положить дочь великого визиря, тёплую воду, ткань для перевязки.

— Всё будет исполнено.

Вскоре служанки занесли в комнату всё, что я просил. Они же перенесли дочь визиря на стол.

Я дал ей настойку опия. Пока лекарство начинало действовать, я разложил инструменты, и мы с Джафаром вымыли руки. Ну что же, надо приступать.

Я мысленно счёл короткую молитву и сделал первый разрез.

У Джафара мелко дрожали пальцы, и я беспокоился за него. Операцию я выполню сам, но вдруг он грохнется в обморок? Но нет, забегая вперёд, должен отметить, что собрался-таки Джафар, даже помогал мне.

Операция прошла на удивление легко, без сучка и задоринки. Только вытаскивая из живота аппендикс, я заметил, что он на моих глазах лопнул. Какая удача! Если бы это произошло в брюшной полости, гнойный перитонит был бы обеспечен. Я с лёгким сердцем ушил ткани.

Действие опия уже заканчивалось, девушка начала постанывать от боли. Я дал ей ещё несколько капель — чего мучить человека зря? Перевязал холстинами рану, и служанки бережно перенесли её на кровать.

Мы вымыли руки. Джафар повеселел, даже до шеи не дотрагивался.

Я собирался провести при девушке сутки-двое, чтобы понаблюдать её состояние, вмешаться, если наметятся осложнения. Но нас вежливо выпроводили — нельзя мужчинам находиться на женской половине, тем более ночью.

Но и домой не отпустили — проводили в комнату, у дверей поставили стражу. Служанки тут же принесли еду — плов, бешбармак, фрукты, шербет. Я с удовольствием поел — после хорошо выполненной работы у меня всегда был отменный аппетит. А вот Джафар к еде не притронулся. Его опять начали одолевать страхи и сомнения.

— Как ты можешь есть? Ещё неизвестно, выживет ли она?

— Я в любом случае предпочту умереть сытым, чем с урчащим от голода брюхом, — ответил я с набитым шербетом ртом.

— И зачем я только с тобой связался, лечил бы потихоньку своих больных — с голоду же не умирал. Видно, шайтан в меня вселился, блеск серебра разум затмил.

— Успокойся, Джафар, ты меня ещё благодарить будешь. Всё должно закончиться нормально. И тогда великий визирь по достоинству оценит твоё умение.

О своем умении я скромно промолчал. Кто я в Стамбуле? Неизвестный никому чужеземец, тем более христианин. В Высокой Порте, как ещё называли Османскую империю, к другой вере относились терпимо. Захватывая чужие земли, турки склоняли жителей покорённых стран принять ислам. Принявший его мог достичь больших высот, пойди он на государственную службу. Всего-то и требовалось — принять ислам и знать турецкий язык.

Те же янычары — самые ревностные в службе и умелые воины «отборной тысячи» — все сплошь дети христиан, пленённые турками или отданные в виде налога и воспитанные османами как свои. Ведь на покорённых землях турки собирали дань не только деньгами, но и детьми. Особой резни и жестокости не допускали, иначе кто же будет обрабатывать землю, пасти скот и платить налоги.

Наевшись, я прилёг на мягкую перину и незаметно для себя уснул, проснувшись лишь наутро. Ё-моё, сколько же я проспал? На соседней кровати безмятежно дрых Джафар.

Я встал, умылся из рукомойника, толкнул в бок Джафара. В это время служанки внесли завтрак — ещё тёплые, аппетитно пахнущие лепёшки, фрукты, чай. Я поел, а глядя на меня, пожевал и Джафар.

А вот выйти из комнаты мне не дала стража. Я возмутился — надо было осмотреть прооперированную и сменить повязки.

На шум в коридоре подошёл старший. Узнав, в чём дело, он лично сопроводил нас к покоям дочери визиря и постучал. Выглянувшая служанка сразу же провела нас к больной. Сегодня она уже выглядела лучше: небольшая температура была, но это нормально — слишком мало времени прошло после операции. Живот был мягкий, язык влажный. Я успокоился, дал советы старшей служанке — как ухаживать, что можно есть, когда вставать.

Нас в сопровождении янычара снова проводили в отведённую нам комнату.

Скукота! Заняться совершенно нечем. И от скуки я начал рассказывать Джафару сказку «Тысяча и одна ночь». Увлёкся, вошёл в роль и стал говорить громче. Джафар слушал, открыв рот. Когда служанки принесли обед, и мы оба хорошо поели, Джафар попросил продолжить рассказ. Делать было нечего, и я продолжил.

Через некоторое время открылась дверь, и к нам в комнату вошёл визирь. То, что это был он, я понял сразу. Джафар упал на колени и лбом ткнулся в ковёр, устилающий пол. Я некоторое время помедлил, разглядывая визиря.

Был он чуть старше меня — лет сорока. Властное, холёное лицо с бородкой клинышком, унизанные перстнями пальцы. Одежда шита золотом, на боку — сабля в богато украшенных ножнах.

Я глубоко поклонился, но на колени вставать не стал.

— Поднимись, — бросил визирь Джафару.

Тот поднялся, начал возносить хвалу:

— Как я рад видеть величайшего из визирей — да продлит Аллах его годы…

Он не успел закончить — визирь брезгливо махнул рукой, и Джафар сразу заткнулся, со страхом и подобострастием глядя на него.

— Это ты, чужеземец, рассказывал сказки?

Я склонился перед визирем.

— Я пришёл взглянуть на лекарей, что лечат мою дочь, и случайно услышал твои сказки — двери были прикрыты неплотно. Оказывается, ты искусный рассказчик, и можешь неплохо зарабатывать, рассказывая на площади сказки народу.