Король-Провидец - Крис Банч

Я сумел сгруппироваться и упал на чье-то мягкое тело. Откатившись в сторону, я поднялся с обнаженным мечом в руке. Трое каллианцев завопили от радости, заметив спешенного офицера, и кинулись ко мне. Я чуть отклонился в сторону, и парировал первый удар, разрубив противнику лицо, а когда тот с воплем попятился, поднырнул под его руку и пронзил второго. Третий занес свой клинок для рубящего удара, но я лягнул его в живот, затем пнул коленом в лицо, и он согнулся пополам от боли.

Карьян пробился ко мне, рубя каллианцев направо и налево. Его лошадь так же обезумела от боя, как и он сам. Я пристроился на крупе за его спиной, и мы начали выбираться из толпы, держа курс на шеренгу нумантийских всадников, приближавшихся к нам. Как только мы выехали на открытую местность, я приказал развернуться и снова атаковать.

Драгуны вышли из леса и напали на каллианцев с тыла, в то время как мы уничтожали их с фронта, став непреодолимой преградой между ними и безопасным путем отступления к Полиситтарии. Драгуны окружили несколько частей противника, построившихся в каре для последнего боя. Они держались на расстоянии, используя лучников, чтобы нарушить вражеский строй. В проделанные бреши врезались клинья тяжеловооруженных нумантийцев.

Потом на поле боя не осталось ничего, кроме белых флагов и криков о пощаде. Менее чем двадцати пяти тысячам каллианцев удалось в тот день избежать гибели. Но среди них были Чардин Шер и его главный чародей, так что война не закончилась.

Мы встретились с противником на выбранном им поле боя, применили нашу новую тактику и нанесли ему тяжкое поражение. Мы понесли серьезные потери, но наиболее сильно пострадала только пехота Линергеса и летучие отряды Йонга. Цена победы была вполне приемлемой.

Теперь путь на Полиситтарию был открыт. Мы перестроились на дальней опушке леса и приготовились двигаться дальше.

На следующее утро я наконец получил очередное письмо от Маран.

"Мой драгоценный муж,

Ты не представляешь, как мне стыдно, что я так долго не писала тебе. У меня нет никаких оправданий кроме того, что смерть нашего ребенка потрясла меня сильнее, чем я думала, и я как будто умерла сама. Мое сердце превратилось в камень, и я долгое время не могла говорить, а тем более держать в руке перо.

Сейчас я плачу и надеюсь, что ты простишь меня. Я не имела права быть такой эгоистичной, пока ты, любимый мой, тоже одинок и каждый день подвергаешь себя смертельной опасности.

Я нахожусь в вечном долгу у Амиэль, вытащившей меня из трясины отчаяния и объяснившей, какой дурой я была. Ей одной удалось утешить меня после смерти нашего сына.

Теперь я понимаю, что нужно жить дальше. Когда ты вернешься, наступят другие дни, другие времена. Я по-прежнему хочу ребенка, но сейчас я хочу тебя, только тебя. Хочу ощущать тебя во мне, почувствовать, как ты вонзаешься в меня, хочу ощутить твой вкус на моих губах.

Пожалуйста, пойми меня, Дамастес. Я знаю, что молода и очень глупа, но я все еще учусь любви. Пожалуйста, люби меня и дальше. Ты знаешь, что я твоя навеки.

Маран".

Я едва успел запечатать ответное письмо, чувствуя, как огромный груз упал с моей души, и надеясь, что война почти закончена, когда полог моей палатки резко поднялся и Йонг нетвердой походкой вошел внутрь.

— Выпей со мной, нумантиец, — потребовал он и поставил на стол почти пустую бутылку бренди.

Я вынул пробку и поднес горлышко к губам, решив, что в таком состоянии хиллмен вряд ли заметит мой маленький обман. Я был прав. Йонг выхватил бутылку, осушил ее и вытащил другую из внутреннего кармана своего плаща.

— Итак, что ты думаешь о нашей великой победе? — несмотря на опьянение, его голос звучал жестко и гневно.

— Сожалею, что твои части понесли такие большие потери, — сказал я.

— Сожалеешь? Да, нумантиец, я так и думал.

— Йонг, — сказал я. — Почему ты сердишься на меня? Я не виноват в том, что произошло.

Йонг яростно уставился на меня, потом медленно кивнул.

— Да, — согласился он. — Ты не виноват. Наверное, я сердит на всех и ни на кого в отдельности. Кроме одного человека.

Ты знаешь, сколько их умерло, сколько полегло? Один там, другой здесь, там взвод, тут рота — больше половины моих ребят!

Они ведь не похожи на других солдат. Нужно время, чтобы обучить человека не бросаться вперед очертя голову, но знать меру и отступать стиснув зубы, если прикажут. Пожалуй, это будет потруднее, чем обучить кавалериста.

Он выпил.

— Не могу понять, почему этот ублюдок сделал со мной такое.

— Тенедос?

— Это единственный ублюдок, который мне приходит на ум. Он сказал мне, что делать, и я делал. Не возражая, понимая, что из этого выйдет. К дьяволу ублюдка!

— Что ты делал? — поинтересовался я, стараясь вести себя дипломатично. Йонг в таком состоянии искал ссоры, а я знал, что хиллмены редко пользуются кулаками для улаживания своих разногласий, и сомневался, что даже трезвым я смогу выстоять против его кинжала.

— Он сказал, что использовал вас для отвлечения, чтобы прикрыть драгунов.

— И ты веришь этому?

— Верю.

Йонг очень пристально посмотрел на меня.

— Помнишь, когда-то давно я сказал, что хочу учиться чести у тебя?

— Помню. Но думаю, теперь я мог бы поучиться у тебя.

— Мне наплевать. Но я все-таки думаю, что ты говоришь правду. Тебе не кажется, что имелся лучший способ начать сражение? Тебе не кажется, что мои люди были брошены в мясорубку?

— С какой стати Тенедос мог хотеть этого? — спросил я. — Он знает цену твоим разведчикам. Проклятье, парень, да он же сам создал эти войска!

— Да, — неохотно признал Йонг. — Не знаю, почему он решил пожертвовать нами. Но, по-моему, он это сделал.

— Почему?

— Не знаю, — Йонг глубоко вздохнул. — К черту все. Может, я просто напился и оплакиваю своих ребят. Может, все дело в этом.

Он поднял бутылку и, к моему изумлению, прикончил ее в несколько глотков.

— В голове какой-то туман, — Йонг встал. — Извини, что побеспокоил тебя. Ты человек чести, и я верю тебе.

Глаза хиллмена закрылись, и он завалился набок. Я подхватил его прежде, чем он упал, и положил на пол. Потом я позвал Карьяна, и мы устроили для генерала Йонга импровизированную постель из моего плаща и подушки. Йонг пробормотал что-то насчет чести и крови и захрапел. Мне не хотелось оказаться в его шкуре завтра утром.

Я тоже попытался уснуть, но одна абсурдная мыль не давала мне покоя. Почему Тенедос избрал такой кровавый и жертвенный способ, чтобы начать битву? Это был еще один вопрос, ответ на который я получил лишь спустя долгие годы.