Нашествие - Тимур Максютов

– Легко, – оскалился дружинник, – даже две.

– Ну ладно, две дюжины – а с остальными что делать?

– Мне известно, – сказал монах, – что дюк Дмитрий имеет в верных друзьях царя Болгарии, далёкой страны за дремучими лесами. Говорят, войско болгар насчитывает сто тысяч сильных воинов, закованных в стальные латы. Пусть же дюк убедит друга исполнить долг христианина и привести своё войско в Европу, дабы поставить на место зарвавшегося императора Фридриха.

В шатре повисла тишина: слышно стало, как звенят цветы-колокольчики под лёгким ветром за полотняной стенкой шатра.

Сморода проснулся и выпучил глаза.

Жук спросил:

– Может, за лекарем сбегать? Голову-то напекло гостю. Зря он макушку себе выбрил.

– Так, стоп, – сказал Дмитрий, – ну, предположим, эмир Булгарский мне друг, и войска у него сто тысяч – хотя, конечно, меньше втрое. Скажи-ка, гость: какую, по-твоему, веру исповедуют наши заволжские соседи, что они должны всё бросить и побежать, задрав портки, папу вашего выручать?

– Ну как же?

Латинян оглядел собрание, почесал переносицу.

– Общеизвестно же: болгары приняли свет христианства триста пятьдесят лет назад, при царе Борисе. Это прочёл я в исторических хрониках…

Сморода икнул и захохотал. Жук гыкал, пытаясь кулаком заткнуть себе рот.

Даже Филарет сморщил постное лицо и хихикал мелко, будто горох сыпал на деревянный пол.

– Что вас так обрадовало? – мрачно спросил фряжский чернец.

– Нас неимоверно обрадовало твоё знание о недалёких соседях, путаник, – ответил Дмитрий, – это разные народы, хотя и произошли от одного корня. Ты про задунайских болгар, которые от Византии веру переняли. А наши булгары, что живут на Каме и Волге, действительно, приняли свет веры триста лет назад. Только – вот незадача! – исламской веры. Они, конечно, охотно могут прийти в Европу. Но вряд ли для того, чтобы спасти Святой Престол – боюсь, как бы не наоборот. Заставят вам весь Рим минаретами, строители они умелые.

Монах ещё сильнее побледнел, скрючился, спрятал дрожащие руки в рукавах рясы и вышел из шатра.

* * *

– Ну что, покончили с делами на сегодня? – Жук потянулся, хрустнул косточками. – Трапезничать пора. Бряхимовцы барана подарили, я велел зажарить. Разговеемся, княже?

Вывалились из шатра. Веселились, вспоминая про монаха-путаника. Гридень поклонился Дмитрию:

– Княже, там к тебе караванщик какой-то. С утра ждёт. Говорит, с важным посланием.

Князь увидел высоченного здоровяка с огромным мечом на поясе, в кожаном потёртом доспехе. Лицо чужака было чёрным от загара, обветренным.

– Здравствуй, гость, – кивнул Дмитрий, – с чем пожаловал?

Здоровяк почтительно поклонился. Спросил:

– Не признал меня, бек? Я алан, караваны охраняю. Дрались мы как-то с тобой в Шарукани. Ты ещё тогда рабом был, и звали тебя Ярило.

– Вспомнил! – Дмитрий улыбнулся. – Славные времена были. Шесть лет минуло. И откуда теперь, из кыпчакской степи? Или из Корсуни?

– Дальше бери, бек. Я нынче хорезмийскому купцу служу. Вот, привёл караван из Самарканда. Передохнём чуток да дальше двинемся – до Новгорода.

– Как там, в Хорезме?

– Плохо, бек, – алан поморщился, – цветущий край пустыней стал. Города в развалинах, поля не пшеницей – костями засеяны. Монголы народишко вырезали, некому мёртвых было хоронить. Долго ещё улус сына Чингисова, Джучи, в себя приходить будет.

Дмитрий помрачнел. Вновь вспомнил про угрозу с Востока. Да и не забывал никогда.

– Я к тебе, считай, как посланник монгольский явился, – усмехнулся алан, – видал?

Оттянул край кожаной свитки, достал деревянную табличку, подвешенную на шнурке. А на ней – рисунок: сокол распростёр крылья, и неведомые знаки, сплетённые в столбик – будто змея пружиной свилась, готовясь к нападению.

Князь потёр левую сторону груди – защемило вдруг. И давняя татуировка с атакующей коброй словно раскалилась, обожгла кожу.

Алан пояснил:

– Это пайцза, и надпись по-уйгурски: мол, всем монгольским караулам пропускать меня беспрепятственно и оказывать помощь, коли понадобится.

– И за что тебе такая честь?

– Из-за тебя, бек. Вызвал меня начальник монгольский, когда прознал, что иду с караваном на север. Вручил пайцзу, велел разыскать Солнечного Багатура, бека русского города Добриша, и передать тебе подарок.

Алан протянул князю футляр необычной формы, обтянутый дорогим китайским шёлком.

– От кого подарок?

– Не знаю, – пожал плечами караванщик, – сказали: мол, Солнечный Багатур сам догадается, если память ему не отшибло.

Дмитрий сломал печать, изукрашенную невиданными буквицами, похожими на раскинувших лапки букашек. Взялся за крышку.

– Погоди, княже, – Сморода вдруг побледнел, схватил Дмитрия за рукав, – погоди, не открывай. Вдруг там гадость какая?

– В смысле?

– Ну, колдовство монгольское. Отрава. Либо сколопендра ядовитая притаилась.

– Выдумщик ты, боярин. Не замечал в тебе такого.

Князь решительно сорвал крышку. Заглянул в тёмное нутро.

– Ну, чего там? – спросил Жук.

– Ничего. Пусто.

Дмитрий перевернул футляр. На землю выпала какая-то ерунда, похожая на обрывок верёвки.

Поднял с земли, пригляделся. Верёвка и есть, кожаная. Один конец обмотан завитком бараньей шерсти, и посредине – узел завязан.

– Брось, князь! – крикнул Сморода испуганно. – Порча шаманская!

Схватил высоченного алана за грудки, затряс:

– Ты чего приволок, ирод? Извести батюшку-князя хочешь? Отвечай! Или пятки калёным железом прижечь, чтобы язык развязался?

– Что дали, то и приволок, – хмуро ответил караванщик, – с меня какой спрос?

– Дай-ка мне, княже, – вдруг сказал Жук, – видал я такую приблуду.

Взял обрывок, разглядел внимательно. Потрогал бараний завиток, понюхал зачем-то. Объяснил:

– У неграмотных степняков такая встречается. Берешь, например, у соседа в долг скотину – и отдаёшь взамен верёвку, как расписку. Сколько голов – столько узелков. Если коней брал, то волосом из лошадиной гривы обматываешь.

– И что это значит? – спросил Сморода.

– Это значит, что наш князь какому-то степняку барана должен. Одного. Вот и напоминание о том, что долг пора отдавать.

– И кто же такое прислать мог? – удивился боярин.

– Не знаю, – пожал плечами Жук.

– Зато я знаю, – сказал Дмитрий, – есть один такой. Я его из плена отпустил, обменяв на барана.