Карл, герцог - Александр Зорич

Сен-Поль прибыл в Париж, как это обычно делал, по весне. По опыту он знал, что если не поручкается с монархией весной, когда налицо определенный подъём всего и во всём, то придется отложить визит до следующего марта, а это довольно невежливо.

Про Сен-Поля говорили, что он «отошел от дел», что он «на покое», как говорили бы о доне Карлеоне. Но это вовсе не значило, как в случае с отцами козы нашей ностры, что его разбил коварный политический паралич. Что мир насилия и интриг ему вдруг опротивел, а его вселенная под сурдинку сколлапсировала до рыбалок, садоводства и перелистывания прессы.

Нет, в политике Сен-Поль всё ещё многое мог. Другое дело, что не хотел. Как, собственно, и в любви. Примечательно, что любовь для него подразумевала политику и, ясное дело, наоборот. Они казались Сен-Полю равноважными и равновеликими партнерами диалектической кадрили. Одно не мыслилось без другого. Вот почему, обнаружив неспособность и нежелание наслаждаться чужой плотью или своим чувством с прежней мощью, Сен-Поль тут же свернул всякую деятельность при дворе задолго до политической импотенции. «Дипломатия – это поцелуи», – говаривал граф Сен-Поль, правда, не уточняя почему.

Не удивительно поэтому, что, отважившись обречь себя в текущем мае на неизбежное политиканство, Сен-Поль выписал из-под Нанта Сесиль, одну из своих прежних более-менее постоянных подруг. Она была необходима для равновесия, которое всё ещё виделось Сен-Полю этакими качелями, на одной сиже которых власть, а на другой – любовь (или полномочные представители того и другого).

Сесиль, хоть и была на тридцать пять лет младше графа, всё равно казалась какой-то больной и мятой. Впрочем, на её говорливости это никак не отражалось. «Зато», как любила начинать сама Сесиль, зато она прибыла ко двору на пять дней раньше Сен-Поля и уже была в курсе всех дел.

Сен-Поль, предоставив в распоряжение Сесиль своё правое ухо, вел её под руку, умело лавируя среди компаний и кружков, занятых беседой. Прямо под пятками, в туфлях, у него были кипарисовые стельки-обманки – они прибавляли росту, делали стройней и устраняли неприятный запах туфельного грибка.

– А вон тот стройный блондин – это и есть Доминик, Рыцарь-в-Алом. Тот, что наделал много шуму в январе, да и потом тоже гремел. Мой муж, уж до чего ревнив к чужой славе, и тот однажды в сердцах назвал его первым рубакой Парижа. Представляешь?

– Представляю, милая. А как же!

Брезгливо проигнорировав невольно проклюнувшегося из несуществования мужа Сесиль, граф неспешно навел на резкость. Доминик. Как же не помнить! К концу февраля ему уже стало казаться, что все другие Доминики во Франции повыздыхали, зато о единственном уцелевшем Доминике все три сословия, наверное, для компенсации, говорят теперь даже в бреду – он для них герой, символ и майское дерево всякой светской круговерти. Стать знакомая. Знакомая манера стоять, завернув одну ногу за другую. Определенно, чей-то сын. Только чей?

– Ты меня ему представишь, хорошо?

Невольно Сен-Поль вогнал Сесиль с такое смущение, что она даже остановилась. Кстати, ещё одиннадцать лет назад граф утвердил гипотезу, согласно которой стоя смирно Сесиль гораздо легче краснеть, в качестве одного из неоспоримых физических законов, ведающих палитрой окружающего мира.

– Ты знаешь, я сама ему ещё не представлена, – виновато сверкнула глазами Сесиль, нежно-малиновая от ключиц до корней волос.

– Это не беда, как-нибудь образуется, – утешил её Сен-Поль, с горечью отмечая, что спокойная широта его взглядов, его рассеянная готовность смиряться и идти на попятную перед любым конфузом выдают его стариковство более, чем сутулая спина, дряблая кожа или шамканье над костлявой дичиной. «Бедняжка, наверное, успела в него по уши влюбиться», – походя пожалел он Сесиль, однако отвести взгляд от белокурого затылка Доминика так и не смог. Что-то в нем было френологически родное.

– Так кто, ты сказала, его батюшка? – продолжая изучать спину Рыцаря-в-Алом, поинтересовался Сен-Поль.

Чтобы сгладить статичность сцены разглядывания, в которой было что-то от посещения зверинца, граф приобнял Сесиль за талию. Все приличия были Сен-Полю до лампочки. Особенно когда дело касалось мужа Сесиль, которому никогда не писаться бы через «де», если бы не Сен-Поль, которому никогда не заграбастать такую сочную рыжеволосую молодуху в жены, если бы опять же не Сен-Поль. Сам граф давным-давно и очень дальновидно обезопасил себя от матримониальных соблазнов, торжественно поклявшись на пороге недоштукатуренного склепа жены, что останется вдовцом до скончания времен, под которым, в соответствии с расхожей эсхатологической натяжкой, разумелась всего лишь смерть.

– Не важно, не важно, кто его отец, – зашипела, задыхаясь и обмирая от счастья, Сесиль и, не найдя ничего уместнее, что было дури дернула графа за рукав. – Он идет к нам! И Его Величество тоже…