Предназначение - Дейв Дункан

– Послесловие, могу предположить, такое: «Цени работу, а не слова!»

Снова правильно, мрачно согласился жрец.

– Притчу, пожалуйста?

Хонакура начал было снова возражать, что не имеет права разглашать жреческие тайны, но тут поймал взгляд Шонсу. В уголках его глаз сверкала улыбка, наводя на мысль о молодой поросли, расколовшей гранитную глыбу. Эта улыбка смущала – она была такой заразительной! И тут они оба рассмеялись. Словно нож повернулся в груди Хонакуры, но потом ему сразу стало легче.

– Очень хорошо, милорд. Полагаю, я могу рассказать тебе ее. Но предупреждаю – это совершенно глупая, банальная история.

– Которая может еще и вызывать глубокие мысли? – невинно спросил Шонсу.

Хонакура снова рассмеялся, отказываясь сопротивляться дальше, и тихо запел:

Черный брат Икондорины Как-то раз в село пришел.

От дневных трудов устал он.

Пиши, крова не нашел.

Слышит спор двоих крестьян он, Поросенок вторит им.

«Здесь, – тогда себе он молвил, – Буду с ужином своим».

«Поселяне! – он позвал их, – Гляньте, честен я лицом.

Вам чужой здесь и берусь я Переговорить с истцом».

Предмет спора тут крестьяне Выложили перед ним.

Разделил его мечом он:

Часть – себе, остатки – им.

Большой человек способен на соответствующий смех, и Шонсу доказал это – запрокинув голову, он захохотал, словно гром раскатился по небу. Пение прервалось. От бушприта до кормы Людские головы в изумлении повернулись, улыбки появились на лицах – моряки радовались, что их герой вернулся в свое обычное доброе расположение духа.

– Потрясающе, – заявил Шонсу. – Художник не мог бы нарисовать лучше – Катанджи собственной персоной! Честен лицом! И ты говорил, что истории не относятся к делу? Ну, давай, святейший, поделись со мной следующей.

– Нет, милорд.

Сердитое выражение лица вернулось на место.

– Я делаю игрушку для Виксини.

– Не торгуйся, милорд, – строго заметил Хонакура, впрочем, его уже не сильно заботило занятие Шонсу. Он совершенно точно не должен был открывать ему вторую сутру.

– Половина правды оставляет скрытой вторую ее половину! – назидательно произнес Шонсу. – Я представил себе, что если Виксини способен на такую работу, то, может, и воин справится… Почему бы тебе мне не рассказать?

– Бог велел тебе доверять мне, – ответил Хонакура.

Ннанджи с Таной ушли глубоко в свой мир, не отходя от поручней.

– Но могу ли я доверять Богу? – спросил Шонсу.

– Милорд! – изобразил возмущение Хонакура, но глубоко внутри себя он разделял эти сомнения. Воин взглянул ему в лицо.

– Почему он не сказал точно, что от меня требуется? Как я могу служить ему в этих условиях? Что мне делать, жрец? Скажи мне, раз ты уж так ему доверяешь.

– Я больше не жрец, – сказал Хонакура, – я – Безымянный.

– Когда ты хочешь того, ты – жрец, – прогрохотал Шонсу. – Ладно, ответь мне хотя бы на такой вопрос! После сражения на святом острове Бог отметил мое правое веко меткой воина. Торговаться не приходится – отец в мире моих снов является кем-то вроде воина. Но после битвы при Ове он украсил мое левое веко колдовской меткой. Что это должно означать? Как я могу надеяться на доверие людей, которые пойдут за мной, если моя мать – колдунья?

Хонакуре нечего было сказать. Он беспокоился о том же, как только это случилось.

Однако прежде, чем он успел ответить, их беседу прервали. Тана и Ннанджи стояли перед ними рука в руке. Тана скромно потупила взор, жемчужины вокруг девичьей шеи мерцали, словно блики на Реке. Лицо Ннанджи пылало, как его волосы, глаза горели радостью и возбуждением.

– Милорд наставник! – проорал он. – Твой подопечный покорнейше просит разрешения жениться!