Ястреб халифа - Ксения Медведевич

– Зариф, когда ты всему научишься, я тебя назначу кади Мадинат-аль-Заура, и ты будешь ходить такой же толстый и бородатый, как старый Барзах!..

– Да, – фыркнул Тарик, – и брать такие же огромные взятки! Если все и дальше так будет идти, мне скоро придется продать Гюлькара и второй меч!

А Фахр уже скакал вокруг него, как тушканчик, и требовал прямо завтра отправиться на соколиную охоту в плавни Тиджра, на такую же, как в прошлый раз, только пусть Митриона будет держать он сам, Фахр, наставник ведь обещал, ведь правда обещал?..

– Сейид…

Мальчик в оранжево-красной рубашке гуляма внутренней резиденции боязливо высунул голову из-за ближайшей колонны.

– Да?.. – откликнулся Тарик.

И нахмурился. Маленький посланник держал в руке свернутый лист-мансури. Послание было запечатано красной глиной, смешанной с амброй, – и перевязано шерстяными красными шнурами с роскошными кисточками. Это мог быть только фирман из канцелярии халифа.

– Вам послание, сейид…

Мальчишка подбежал к страшному нерегилю, подал тому письмо, быстро поклонился – и мгновенно убежал.

– Что это, Фахр?.. – морща лоб и вертя в руках письмо, поинтересовался Тарик у своего господина.

Юный халиф скакал на одной ножке, пытаясь попасть только на черные плитки пола, уложенные в шахматном порядке.

– Ой, а я не знаю!..

Нерегиль осторожно сломал красную халифскую печать и развернул свиток. Прочитав, он снова взглянул на резвящегося мальчика:

– Фахр, прости, но охоту придется отложить.

Перевел взгляд на настороженно приподнявшегося с коврика Зарифа:

– Я бы хотел быть дома, когда ты вернешься из Мустансирийа, но, похоже, не успею. Меня срочно вызывают на государственный совет. Напиши письмо и запечатай сам. На, держи…

Тарик отстегнул от браслета коралловую фигурку ястреба и передал ее благоговейно сложившему ладони юноше.

Восторженно закричав: «Совет! Я тоже пойду! А мне дадут подписаться длинно-длинно, как я умею? Я хочу!» – Фахр налетел на Тарика и, радостно треща, задавая тысячу вопросов одновременно, повис у того на запястье.

– Удачи, Зариф.

И, улыбнувшись юноше на прощание, Тарик пошел к выходу из павильона – а за ним счастливым флажком вился Фахр ад-Даула, халиф аш-Шарийа, эмир верующих.

– …А что там такое? Что там лежит?..

Фахр сидел над толстой железной решеткой, накрывавшей большую прямоугольную яму.

– Припасы, мой повелитель: ящики с сушеными финиками и курагой, вяленое мясо…

Сверкающий пластинами панциря гулям Левой гвардии почтительно кланялся, покорно отвечая на сыплющиеся градом вопросы:

– А в этой яме что? Тоже мясо?..

Главный вазир отвел взгляд от ярко-голубой фигурки, выделяющейся на серых плитах пола двора. И оглянулся на бессильно повисшую в летнем зное алую занавесь: из-за нее слышался треск бумажного веера – мать халифа впустую гоняла раскаленный воздух, тщетно пытаясь освежиться.

Айше поставили ширму и натянули покрывала под аркой входа в Старый дворец – в трех шагах от ступеней, поднимающихся к восьмиугольному возвышению Зала Совета. Восемь толстых гладких колонн удерживали вес большого купола, серый камень не оживляла резьба – лишь небольшой узорный фриз с тройными печатями Али тянулся по фасаду аскетичного, не радующего глаз павильона. Между колоннами положили ковры и подушки для вазиров. Аль-Фадл ибн Амир сидел у выхода из этого тесного зала – там, где начиналась выкованная из плоских железных лент решетка, накрывавшая глубокую яму. Решетка тянулась до середины восьмиугольного возвышения, и остальные сановники время от времени поглядывали в затхлую темноту под ней.

Сейчас в яме слышался звон цепей и тяжелое дыхание – бывший наместник Хорасана страдал одышкой из-за своей тучности.

– Почему ты не выслал в столицу гонцов с известиями, о Шамс? – продолжил допрос главный вазир.

– О сиятельнейший, – откашлявшись пересохшим горлом, просипел заключенный, – я мчался в столицу быстрее любого гонца!

– И голубя?.. – мягко осведомился Исхак ибн Худайр, слегка наклоняясь над зарешеченным черным прямоугольником.

– Клянусь, я сохранил верность престолу! Подлый парс обманул меня!

Начальник тайной стражи понимающе покивал: конечно, обманул. Причем не только незадачливого наместника – но и всех остальных. Всех – включая сидевшего с бледным как смерть лицом нерегиля.

Тарик не знал, с удовлетворением прикрыл веки старый вазир. Да что там, он сам – он! Ибн Худайр! – узнал обо всем по чистой случайности: новый агент прибыл в Харат с опозданием, обернувшимся невиданной удачей, – его не схватили. Потому что агент, как уже было сказано, был новым и отсутствовал в списках осведомителей, которые передал в руки изменников другой подлый изменник, надзиравший за тайной стражей провинции Хорасан.

Вот почему Исхак ибн Худайр получил с голубем послание вчера – тоже поздно, но ничего. А вот все остальные узнали о случившемся лишь сегодня – когда в столицу прибыли сначала одураченный наместник, а затем нагнавшее его хорасанское посольство. Новый правитель самой большой южной провинции аш-Шарийа позаботился о том, чтобы принесенные послами известия оказались неожиданными, – и загодя перекрыл почтовое сообщение Хорасана с остальными областями халифата.

Люди ибн Худайра взяли незадачливого наместника сразу, как только тот появился на лугу Абд-аль-Азиза. А вот прибывшее следом посольство продолжило сидеть на зеленой траве под раскинутыми для тени шатрами. И ждать ответа.

Толстый дурак Шамс явился во дворец, чтобы доложить о победе войска халифа над зайядитскими мятежниками: их неукротимые проповедники мутили в Хорасане воду вот уже четвертый месяц. С тех пор как в долине Мерва ранним утром загорелись костры, вокруг которых плотными рядами стояли люди в зеленых одеждах зайядитов, пламя восстания распространилось и на запад, к Балху, – город поднял зеленые знамена, как только туда вошли восставшие, – и на восток, к Харату. Оставалось радоваться, что к мятежу не присоединились каиды «Красных» и «Бессмертных» – тяжелая хорасанская конница на стороне зайядитов могла превратить дело подавления бунта в неисполнимое предприятие. Однако участвовать в изничтожении мятежа она тоже отказалась. «Как мы выйдем против жителей Балха и Туса, поставляющих нам содержание?» – писали парсийские предводители в покаянных депешах, адресованных вазиру войска.

Три месяца назад решено было послать в Хорасан последние силы, остававшиеся верными Аббасидам, – десять тысяч гвардейцев под началом полководца Мубарака аль-Валида, вольноотпущенника эмира верующих. Остальные шесть тысяч, включая даже Левую дворцовую гвардию – дворец остался на попечении вооруженных гулямов-тюрок, – стояли с Тариком под Фаленсийа.

Славный полководец халифа овладел цитаделями Туса, Нишапура и Харата – и принудил к покорности гордый Балх. И почтительнейше попросил наместника Харасана, почтеннейшего Шамса, самому доставить в столицу столь радостные известия – и голову главаря мятежников, которая сейчас красовалась на пике среди шатров, разбитых на лугу Абд-аль-Азиза. Толстяк, соблазнившись почестями и ждущими его наградами – а как им было его не ждать, если в донесениях он присвоил львиную долю заслуг Мубарака аль-Валида себе, – бросился в столицу. Вот только следом за ним выехало другое посольство – с посланием, написанным и запечатанным лично полководцем-победителем.