Город чудес - Роберт Джексон Беннетт

Затем она шепотом произносит:

— Я… я помню.

И по какой-то причине от ее слов у Сигруда болят уши — или, быть может, разум. Сперва он думает, что они как будто звучат одновременно, но дело не в этом — скорее, услышанные им слова еще не произнесены, он слышит то, что будет произнесено, может, в следующую секунду или еще через секунду, и это странное, шизофреническое чувство ломает его.

Ивонна склоняется к ней.

— Тати? — нервно спрашивает она. — Тати, это ты?

Девушка встает, ее лицо по-прежнему скрывают волосы.

— Нет, — говорит она. — Нет, это не так.

Потом она запрокидывает голову, и ее крик летит к вершине башни:

— Тулвос! Тулвос, дочь прошлого, ты помнишь? Я помню! Я теперь все помню!

Ноков роняет челюсть. Потом он рычит и кидается на нее.

— Я знаю, кто ты! Я понял, кто ты такая, я понял, кем ты была все это время!

Он опоздал, он слишком далеко. Тати — или та, кем она стала теперь, — отрывается от земли, взмывает в воздух и летит прямиком к далекой стене, туда, где совсем недавно приключилась Божественная битва.

И когда она приближается, все… останавливается.

Ноков, который был полоской тьмы в считаных футах позади Тати, замедляется, пока не зависает в небе, словно черное насекомое в ловушке янтаря.

Ивонна, которая поворачивалась, чтобы посмотреть вверх, цепенеет как статуя, ее волосы застывают в причудливом положении, словно она плывет под водой.

Сигруд озирается, тяжело дыша. Ему теперь очень трудно оставаться в сознании, но он видит частицы пыли, повисшие в воздухе, далеких мирградцев, замерших на полушаге, убегая прочь, и даже мотылька у ближайшего уличного фонаря, чьи изящные белые крылья застыли на полувзмахе.

— Ивонна, — говорит он, задыхаясь, — Ивонна, что… что происходит?

Она не отвечает. Она словно висит в пространстве, не шевелясь.

Голос Тати звенит над ним, громкий и неистовый:

— Дочь минувшего, узнаешь ли ты меня? Ты меня знаешь, Тулвос, ты меня знаешь? Ты помнишь, когда мы были одним? Ты помнишь, что с нами сделали? Ты помнишь, кем мы были?

И Сигруд мгновенно все понимает.

Он понимает, почему Шара врала ему в убежище. Он понимает, почему она хотела остаться в живых и задержать возвышение своей дочери.

Он понимает, кем был искалеченный божественный ребенок, чьи владения оказались так велики, что угрожали всем изначальным Божествам.

Он вспоминает, как Олвос говорила: «Скоро стены вырастут, и заря окажется под угрозой. А время, как всегда, останется нашим самым страшным врагом».

Мысли Сигруда неудержимо летят. «Что, если божественный ребенок был не просто искалечен?» Он вертит головой, игнорируя жестокую, ужасную боль, и пытается увидеть Тати, которая приближается к Мальвине. «Что, если его разделили надвое? На двух разных людей, которым было запрещено приближаться друг к другу, которых заставили забыть друг о друге, иначе вся реальность оказалась бы под угрозой…»

— Они время, — говорит он слабым голосом. Моргает, чувствуя приближение обморока. — Прошлое и будущее — половинки одного целого. Они само время.

Голова слишком тяжелая. Он роняет ее на грудь. Потом закрывает единственный глаз, и приходит тьма.