Дорога шамана - Робин Хобб

— Есть, сэр.

Но стоило мне поднять руку, чтобы отдать честь, как сидящий справа от полковника человек громко сказал:

— Один момент. Надеюсь, я могу задать юноше несколько вопросов?

— Я не уверен, что это будет уместно, лорд Тайбер.

— Будь проклято все, что уместно, сэр. Я хочу знать правду. — Он неожиданно встал и ткнул в меня пальцем. — Кадет, как ты думаешь, мой сын был пьян? Ты видел, как он возвращался в Академию в карете? Тебе известны причины, по которым он, направляясь в Старый Тарес, чтобы напиться, взял с собой учебники? Не показалось ли тебе, что другие кадеты хотели, чтобы ты ушел и не мешал им завершить начатое дело? — Его голос поднимался все выше с каждым следующим вопросом.

Я слышал о людях, «трепещущих от страха». Теперь я точно знал, что это такое. Мне кажется, если бы нас не разделял стол, он бы шагнул ко мне.

— Лорд Тайбер! Я прошу вас сесть. Кадет Бурвиль, ты свободен. Возвращайся на занятия.

— Будь все это проклято, Стит, под угрозой карьера моего сына! И вся его жизнь. Я хочу знать правду. Всю правду.

— Его карьере ничего не угрожает, лорд Тайбер. Если бы Бурвиль сразу же доложил обо всем мне, я бы даже не думал об исключении вашего сына из Академии. Сейчас он восстановлен во всех правах, а в его документах не будет даже упоминания об этом случае. Вы удовлетворены?

— Нет! — рявкнул лорд Тайбер. — Меня удовлетворит только справедливость. И наказание для тех, кто напал на моего сына и похитил дневник со списком оскорблений и издевательств, которым подвергались кадеты из числа новой аристократии. Вы позволили расцвести в Академии коррупции, и только полное ее искоренение меня удовлетворит.

— Кадет Бурвиль, ты свободен! Почему я должен дважды повторять приказ? — Полковник Стит не мог направить гнев на лорда Тайбера и потому обрушил его на мою голову.

— Есть, сэр. Сожалею, сэр. — Я развернулся и вышел из комнаты.

У меня за спиной слышались громкие голоса. Даже после того, как я закрыл за собой дверь, спор не утих. Я прошел по коридору, свернул за угол и остановился, чтобы опереться о стену. Конечно же, увидев лежащего Тайбера, мне следовало сразу же отправиться к начальнику Академии. Теперь мне это представлялось очевидным, но в тот момент у меня имелись лишь подозрения и никаких фактов. Теперь я заработал письмо отцу с жалобой и отметку в документах, репутацию доносчика среди кадетов, принадлежащих к старой аристократии, и труса — среди кадетов из новой. Именно так ко мне относились Тайбер и его отец. Я промолчал, когда мог обелить его имя, опасаясь выступить против тех, кто его избил. И я не сомневался, что Колдер позаботится о том, чтобы рассказать всем своим друзьям, что я назвал имена, тогда как даже Тайбер промолчал. Я вернулся к занятиям, но до самого вечера ходил как в тумане.

В последующие дни Спинк, Горд и я разделили между собой позор доносчиков — нас часто тихонько освистывали или стреляли шариками из жеваной бумаги, когда мы занимались в библиотеке. Однажды я сидел в библиотеке один, и мне пришлось оставить книгу и тетрадь на столе, чтобы пойти поискать справочник. Вернувшись на свое место, я обнаружил, что вся моя работа разорвана в клочья, а на страницах книги нацарапаны ругательства. Настроение у меня было ужасным, поскольку пребывал в уверенности, что все оставшиеся годы в Академии будут отравлены ненавистью со стороны остальных кадетов. В то время как другие обзаводились дружескими связями на всю жизнь, я был вынужден довольствоваться лишь двумя близкими друзьями. К тому же один из них мне не слишком нравился.

Каждый вечер я писал письма дяде, как он того требовал, и часто получал ответные послания. Я был честен, как он и просил, и все же мне казалось, что я жалуюсь на свою судьбу. В своих письмах он советовал мне сохранять твердость и продолжать дружить со Спинком и Гордом, утешаясь мыслями о том, что мы действовали в интересах Академии и каваллы, рассказав о преступном нападении на Тайбера, но меня нисколько не утешали его ободряющие слова. Я чувствовал, что в любой момент могу стать жертвой мелкой подлости: кто-то незаметно бросит снежок, в котором будет больше льда, чем снега, или сломает мою модель в мастерской, или нацарапает непристойное слово на конверте моего письма.

Наши комнаты больше никто даже не пытался испакостить, поскольку сержант Рафет стал жестче следить за порядком, но это было слабым утешением. И все же я с нетерпением ждал записок от дяди, словно таким образом поддерживал связь с внешним миром. Я отправил письмо отцу с подробными объяснениями, а дядя заверил меня, что со своей стороны приложил все усилия, дабы просветить своего брата относительно подоплеки имевших место событий. Тем не менее вскоре я получил холодный ответ от отца. Он напоминал мне о моем долге, о необходимости быть честным и вести достойный образ жизни, чтобы не опозорить свою семью. Он обещал подробно обсудить эту историю, когда весной я приеду домой на свадьбу старшего брата. Кроме того, он написал, что мне следовало посоветоваться с ним, а не с его братом. Мой дядя никогда не был солдатом и потому просто не мог знать, как подобные вопросы решаются среди военных. Однако отец так и не сообщил, как мне следовало поступить, а у меня не хватило духу задать этот вопрос в следующем письме. Я решил не возвращаться к неприятному эпизоду.

Спинк тоже стал получать больше писем, нежели раньше. Сначала я подумал, что дядя решил писать еще и Спинку, но потом заметил, что Спинк никогда не вскрывает свою корреспонденцию в спальне, как это делали все остальные. Меня это несколько насторожило. Но правду я узнал только в библиотеке, где однажды застал Спинка за чтением письма, а когда я сел рядом с ним за стол, он поспешно его спрятал.

Вероятно, в глубине души я уже давно не сомневался в авторстве посланий, поскольку сразу же спросил:

— И как там поживает моя кузина?

Он смущенно рассмеялся, сложил письмо и спрятал его в карман.

— Прелестна. Удивительна. Умна. Обворожительна, — покраснев, признался он.

— Странно! — воскликнул я и сразу же понизил голос. Посмотрев по сторонам, я обнаружил, что через два стола от нас сидит кадет, погруженный в свои занятия, больше в библиотеке никого не было.

На миг я позавидовал Спинку. От Карсины не было писем уже две недели. Я знал, что она может передать мне записку только во время визита к сестре, но мне казалось, что ее интерес ко мне слабеет. Моя зависть вдруг расцвела пышным цветом. Спинк познакомился с девушкой и понял, что она ему нравится. А он симпатичен ей. Я подумал о Карсине, и она вдруг показалась мне сомнительным откупом за поддержание деловых интересов моего отца и дружбы сестры. Неужели я ей действительно нравлюсь? А если бы мы встретились случайно, испытали бы мы взаимное влечение? И что я вообще о ней знаю? Тут я сообразил, что попал под влияние образа мыслей Эпини. Ее рассуждения о том, что она сама выберет себе мужа, несмотря на всю их привлекательность и новизну, были лишь пустопорожней болтовней и не имели никакого отношения к реальной жизни. Я не сомневался, что отец выбрал для меня самую подходящую жену, которая разделит со мной все жизненные трудности. Что понимает Эпини в мужчинах? Откуда она могла знать, каким должен быть хороший муж? И будет ли моя кузина примерной женой для Спинка, если он сумеет ее заполучить? Как она будет сочетать спиритические сеансы, стеклянные занавеси и прочие свои дурацкие пристрастия с жизнью на границе, когда ее муж станет по делам службы надолго покидать дом? Я отбросил завистливые мысли и обратился к Спинку: