Маска чародея - Дарелл Швайцер

— Но, — заметил младший брат, Дельрегазад, — разве не все чародеи поступают точно так же?

Остальные со страхом посмотрели на меня. С виду я казался им обычным ребенком, но ведь я сам только что признался в том, что я убийца. Я был не просто волшебником, которые часто бывают белыми магами или даже святыми, а черным магом, чародеем, от которого, без сомнения, не стоит ожидать ничего хорошего.

— Да, — сказала я, — но для отца убийство превратилось в смысл жизни, давно перестав быть просто средством для достижения цели. Он возвысил его, превратив в своего рода искусство.

— Ах, — выдохнул Дельрегазад, садясь на свое место.

Опять воцарилось молчание. И снова его нарушил Арнегазад.

— А в какой области магии специализируешься ты, Секенр?

— Каллиграфия. Письмо, буквы на бумаге.

— В самом деле? — Это утверждение он тоже воспринял с изрядной долей скептицизма. Не думаю, чтобы он поверил мне. Я сидел с непроницаемым выражением лица, ожидая, что он скажет: Нет, Секенр, твой истинный талант — в умении страдать. Твоя каллиграфия — это письмена на твоем собственном теле. Видишь, страница исписана уже полостью.

Но он ничего не сказал.

Вскоре кто-то принес миску с водой.

— Посмотри в нее, — распорядился Арнегазад. — Расскажешь нам, что ты там увидел.

Без сомнения, мне была устроена самая настоящая проверка, но я сделал все, как мне велели: зажег в руках огонь под сдавленные вздохи и возгласы зрителей и, опустив руки в миску, держал их там, пока белое пламя целиком не покрыло поверхность воды.

Я многое там увидел: многих людей, многие страны… но вдруг я вскрикнул и выплеснул воду себе на колени.

— Я не могу ничего рассказать вам… — я плакал. Арнегазад протянул руку, дотронулся до моей щеки и резко отдернул палец, когда тот коснулся настоящей слезы.

— А я и не знал, что чародеи способны на это, — сказал он.

На следующее утро мы добрались до руин сожженного города. Вырытые шесты были свалены в кучу на речном берегу, но ни запаха гари, ни запаха смерти уже не осталось, лишь запах пыли.

К полудню мы доехали до второго города, который тоже был сожжен, но немногие оставшиеся в живых уже начали восстанавливать его. Арнегазад распорядился ждать его, пока он совещался с выжившими членами городского совета — тремя стариками, спорившими с ним и отчаянно жестикулировавшими. Наконец нас всех усадили в одну единственную утлую лодку, управляемую перевозчиком и его сыном, в то время как остальные в страхе старались держаться от нас подальше. Мы уселись среди своего багажа и очень скромно перекусили уже на воде. Мне хотелось спросить, куда делись верблюды. Их стоимость значительно превышала плату перевозчику. Но я хранил молчание.

Арнегазад обратился к спутникам на своем языке, потом обернулся ко мне.

— Боюсь, наша миссия не увенчается успехом — мы ехали зря. Царь уже мертв.

— Ка… Какой царь это был?

Арнегазад очень странно посмотрел на меня.

— Ну, Венамон Четвертый, разумеется.

А знаешь ли ты, что смотришь в лицо его убийцы?

Я сглотнул слюну и с трудом выговорил:

— Тогда зачем же вы продолжаете свое путешествие? Почему не возвращаетесь домой?

Арнегазад просто пожал плечами.

— Мы зашли уже слишком далеко. Нам хотелось бы увидеть знаменитый Город-в-Дельте.

Дельрегазад тронул его за плечо и что-то прошептал.

— Кроме того, Секенр, — продолжил Арнегазад, — для нас все же, возможно, найдется там работа. Я думаю, что и у тебя есть там дела.

— Да, — тихо ответил я.

— Это связано с тем, что ты видел в миске прошлой ночью?

— Да.

Достаточно сказать, что во время нашего плаванья мы миновали еще несколько городов, и сожженных, и не пострадавших, практически не встретив на реке других судов. Как только показался Город-в-Дельте, я попросил высадить меня на берег. Там я расстался с врачами из Тсонгатоко, обменявшись с ними заверениями в дружбе и выразив надежду на скорую встречу в будущем.

С помощью магического зеркала я вошел прямо во дворец, воспользовавшись лужей в тени царских конюшен. Там я нашел все, что мне требовалось: пару ведер с коромыслом. Я снял свою яркую тунику, аккуратно сложив ее и засунув между бочками на случай, если смогу вернуться за ней. Я обмазал себя грязью с головы до ног.

Затем, обнаженный до пояса, сплошь покрытый грязью, с коромыслом на плече я направился прямо к подземной тюрьме, словно был невидимкой. Никто из стражников не остановил меня. Я прошел сквозь их толпу, и они на меня даже не посмотрели. В сыром подземелье со стойким запахом гнили и нечистот я проходил мимо занятых узниками камер, но никто так и не окликнул меня.

В этом и заключалось мое преимущество. Будь я великаном или элегантно одетым чародеем, я бы моментально привлек внимание, но грязного оборванного мальчишку никто не воспринимал всерьез. Наверное, сын кого-то из слуг или, скорее всего, раб. Если у него чересчур много шрамов, что ж, рабов часто бьют. Я мог пройти всюду, куда мне заблагорассудится, пока буду держаться вдали от парадных залов.

Никем не замеченный, я забрал большое кольцо с ключами, подошел к одной из камер и открыл ее.

Осторожно поставив ведра на пол, я уставился во тьму. Свет проникал туда лишь из отверстия в потолке, выходившего не наружу, а в камеру сверху. Пахло оттуда, как из выгребной ямы.

Я зажег пламя в ладони и увидел узницу, висевшую на цепях на дальней стене камеры: изможденную, голую, избитую и израненную, ее волосы, длиннее моих, свисали ниже пояса спутанными прядями. Когда я подошел к ней, она встрепенулась, слабо застонав и дернув головой, чтобы отбросить волосы с лица.

Я поднял пламя и поднес его к ней. Ее лицо распухло, отекло и почернело от недавних побоев. Она смотрела на меня, с трудом открыв полные боли глаза.

— Это не может быть Секенр, — сказала она. — Я, наверное, умерла. И ты тоже мертв.

— Это я, Тика. В самом деле я.

— Ты не обманываешь меня?

— Нет, Тика. Не обманываю.

Потушив пламя, я начал на ощупь неумело возиться с ключами и кандалами, ничего не видя в темноте. Я пытался удержать ее, когда она падала со стены, но мы не устояли на ногах и вместе повалились на грязный пол. Мы пролежали там несколько минут совсем рядом с кучей свежего навоза. Она вцепилась в меня, как тонущий в реке хватается за бревно.

Она не плакала. Мне кажется, она уже выплакала все слезы.

Выбравшись из-под нее, я встал на колени.

— Как ты думаешь, ты сможешь встать?

— Да…

Я помог ей подняться на ноги, закинув ее руку себе на шею, и мы поковыляли к дверям.