Император вынимает меч - Дмитрий Колосов

Арат опустил глаза долу, словно вдруг застыдился присутствующих, словно само это слово причиняло ему боль. Царь перестал смеяться и с недоуменным видом обвел взором присутствующих. Во взоре этом явно читалось: ну к чему этот странный старик завел этот нелепый разговор?

— Достойный Арат во многом прав, — негромко промолвил Александр, губернатор Пелопоннеса, более прочих друзей царя уважавший старика-сикионца. — Война — скверная вещь, и она становится все более жестокой и бессмысленной. Но мир не может существовать без войны. Могущественные мужи должны давать выход своей силе, иначе она обрушится на неповинных жен и детей. Повелители должны давать выход своему властолюбию, в противном случае оно ляжет тяжким бременем на свой же народ. Потому в войне есть смысл.

— Она нелепа! — возразил Арат.

— Нет, — не согласился Александр. — Нелеп порой повод к войне, нелепа порой смерть, но война полна глубокого, хотя и не всегда явного смысла. А что скажешь ты, Таврион?

Эпистат не случайно обратился к Тавриону, стратегу в Пелопоннесе и своему сопернику по влиянию на царя. Тот любил молчать, когда говорили другие, но, оставшись наедине с Филиппом, нередко шептал ему на ухо, черня тех, кто говорили в полный голос. Александр хотел вызвать Тавриона на откровенность. Но Таврион и тут отмолчался, сделав вид, что пьян. Он был хитер и скользок, словно змея, он предпочитал слушать.

Вместо Тавриона заговорил Деметрий из Фар, сегодня хмельной менее, чем остальные.

— Почему смерть нелепа? Мудрецы уверяют, что она преисполнена великого смысла.

— Да, суть смерти, но не ее обличье. Иная смерть трагична, иная горька, бывает, смерть вызывает равнодушие окружающих, случается ей быть и нелепой.

— Это как?

— Смерть Пирра. Разве не нелепа была смерть Пирра, сраженного камнем, который бросила старуха?

— Говорят, это была Деметра!

Александр, человек прагматичный до цинизма, засмеялся.

— Ну конечно! Разве можно было признать, что великий воитель Пирр был сражен дряхлой старухой! Потому-то эпироты сказали, что это была богиня, а аргосцы из желания возвеличить свой город поспешили с тем согласиться. Правда, совсем уж солгать они не смогли, ибо многие видели ту самую Деметру — мегеру с седыми волосами; они сказали, что Деметра направляла руку старухи. Это удовлетворило всех, и нелепая смерть вдруг обрела почти божественный смысл! А в ней, этой смерти, не было ничего божественного! Нелепая, глупая, недостойная смерть! Герой, известный всему миру, настоящий Ахилл обрел конец, достойный разве что злословного Терсита!

— Он получил то, чего добивался! — с неожиданной злобой вставил Арат. — Все, жаждущие войны и разрушения, умрут столь же страшно и нелепо! Все! Ни для одного из них смерть не придет прекрасной девицей, увенчанной цветущими лаврами; она будет омерзительна, дрябла, стара! Она прилетит камнем, размозжающим голову, стрелой, пробивающей легкие, мечом, вспарывающим чрево! Я вижу ее! — прохрипел сикионец.

Филипп с улыбкой внимал бреду старца, но улыбка царя была натянутой. В последнее время отношения царя македонян и вождя ахеян заметно охладели. И виной тому был Филипп. Мало того, что он безжалостно разорял земли эллинов, в том числе нередко и ахейские, Филипп нанес еще и личное оскорбление Арату. Он зачем-то — зачем не знал сам — соблазнил Поликратию, жену Арата-младшего. И ладно была б та Поликратия достойна красотой или иными качествами, а то ведь была она уродиной, на какую польстился бы разве что изголодавшийся в долгом походе пельтаст, да вдобавок к тому и шлюхой. Филипп поигрался с ней несколько дней, а потом протрезвел и бросил. Но с тех пор младший Арат отказывался видеть царя македонян, а старший был сух с ним.

Но Филипп улыбался. Царь должен уметь улыбаться. Лишь такой царь, умеющий улыбаться, может считаться могущественным и великим. Лишь такой…

И потому Филипп с улыбкой — натянутой гримасой — произнес:

— Что-то мы сегодня чрезмерно возбуждены! К чему спорить, хороша ли, дурна ли война? Человеку не изменить предначертанного богами. Раз боги установили так, что человек решает право на силу и власть через войну, быть посему. И мы не в силах что-либо изменить. Я предлагаю закончить этот нелепый спор. Давайте-ка лучше спать. Вино и ночь порой порождают черные, дурные мысли, солнце и день развеют тоску. Я буду рад видеть вас завтра, друзья!

Сотрапезники царя начали подниматься. Отвешивая поклон, они один за другим оставляли царский шатер. Задержался лишь Таврион, которому царь что-то шептал на ухо. Никто не заметил этого, разве что Деметрий из Фар, оглянувшийся у самого выхода. И ему показалось, что Филипп указывал глазами на место, где только что сидел Арат. Показалось…

Деметрий не любил Арата, но был благороден. Он знал, что за тип Таврион, с душою черной, как у змеи. Он знал, что Таврион способен на все, на любую подлость. И Деметрий решил, что стоит предупредить Арата. Завтра же предупредить. Деметрий решил, но не сумел этого сделать…

Наутро он отправился объезжать посты. Утро было росистым, и резвый конь оставлял темную дорожку следов на серебристой траве. Деметрий скакал вдоль стены, кивая приветствующим его воинам и размышляя о том, о чем никогда прежде не задумывался: о войне, о смерти, об этом росистой траве. О смерти…

И в этот миг смерть настигла его, смерть нелепая, как любая смерть, что приходит не ко времени. Она больно толкнула в шею 5-футовой стрелой и сбросила сильное тело с коня.

Возможно, падая, Деметрий успел подумать: «Ах, какое высокое чистое небо». Возможно, ибо небо и впрямь в это утро было высоким и чистым. Возможно, нет…

Ни один ваятель так и не удосужился создать портрет Деметрия из Фар, ни один историк так не удосужился написать историю жизни Деметрия — быть может, самого яркого авантюриста своего времени. Эта эпоха была щедра на великие личности. Она породила Ганнибала и Сципиона, Антиоха и Фабия, Филопемена и Марцелла. Но авантюры ей явно недоставало. Ведь даже Ганнибал с его дерзким переходом через Альпы не был авантюристом: он рассчитывал каждый свой шаг и был ответственен за каждое свое слово. И проиграл не потому, что перешел в своей дерзости грань риска: просто на пути его стала совершеннейшая государственная машина, пытаться состязаться с которой человеку, пусть даже сверхгениальному, было равно, что уподобиться Дон Кихоту, враждующему с ветряными мельницами. Ведь даже Антиох, дерзнувший повторить путь Александра, был далеко не безрассуден в своем предприятии, лишь на первый взгляд кажущимся авантюрой; ведь имея превосходное, испытанное в боях войско, он соперничал с царствами, обленившимися за полвека спокойствия, чьи армии либо исполняли полицейские функции, либо с легкостью побеждали соседей, совершенно неспособных к сопротивлению.

Нет, ни Антиох, ни Ганнибал не были авантюристами. А вот Деметрий из Фар был. Он пиратствовал и воевал, он смирялся и изменял, он знал победы и поражения. Он не имел четкой жизненной цели. Похоже, ему доставлял удовольствие сам процесс сотворяемой на его глазах истории, тот неистовый круговорот событий, что приходил в движение и по его воле. Ему доставляла удовольствие сама жизнь, полная опасностей и приключений, жизнь, позволявшая рассчитывать на то, что исход ее будет своевременным — не доводя до больничной палаты, протертой каши и сонной сиделки.