Другой путь - Дмитрий Бондарь

— Как это?

— Леонид Ильич со товарищи на волне подъема нефтяных цен в начале семидесятых очень своеобразно перестроил нашу внешнюю торговлю и соответственно внутреннюю структуру производства и потребления. Теперь СССР полностью зависим от цен на нефть. А цены устанавливают они — американцы и англичане — на своих биржах. И цена выражается в долларах. Которыми, и только ими, за нефть и расплачиваются. Для того чтобы накормить детей в пионерском лагере, нам нужно продать тонну нефти. Но если цена упадет в пять раз? Если ее сознательно уронят? Достаточно ли будет нам продать пять тонн, чтобы обеспечить детишек? Удивишься, но нет! Потому что добыча нефти тоже стоит денег и когда для выкачивания одной тонны нефти нам нужно будет продать две — наша экономика рухнет в такую яму, что выкарабкиваться придется десятилетиями. И в эту нефтяную яму мы будем падать несколько раз — каждые десять лет. Наше престарелое Политбюро, состоящее, кстати, сплошь из материалистов, почему-то считает, что политика первична над экономикой. Странно, материалисты, а проповедуют оголтелый идеализм. Вроде того, что возбужденный лозунгами энтузиазм победит любую экономическую реальность. Что достаточно рассказать негру в Анголе про идеи Карла Маркса (ну и подкинуть немного крупы и пару «калашниковых»), и он перестанет желать здоровья своим детям, богатства родителям и жена его откажется от новой швейной машинки, и все вместе они ринутся на штурм правительственных казарм. А так не будет! Если у тебя есть деньги — можешь исповедовать любую идеологию, ее примут. Но если свои слова ты не можешь подкрепить ничем, кроме других слов — то перспектива твоя рисуется очень ясно. И тот же Карл Маркс это прекрасно понимал. Только почему-то излишне уверовал в разобщенность капиталистов и в солидарность пролетариев. А все ровно наоборот. Капиталистам проще договориться. Они умнее, образованнее, сытее — у них есть время на обдумывание, и им есть что терять. И когда наши старцы — политические долгожители не смогут обменивать нефтяные доходы на датскую свинину и канадский хлеб — их ближайшие помощники сами начнут раздирать страну на части, норовя ухватить кусок побольше и пожирнее.

— Подожди-подожди-подожди, Серый, — запротестовал Захар. — Я ничего не понял! Нам-то что делать, если целое Политбюро со всеми их отделами ЦК, с аналитиками КГБ, не понимают, куда движется страна?

— Сдается мне, многие прекрасно понимают, — не согласился я. — Только их это устраивает. Каждый второй секретарь хочет стать первым. И лучше не секретарем, а хозяином. Врубаешься?

— Так это же заговор! Нужно все-таки писать в Политбюро!

— Успокойся, писатель! — Надоел он мне со своим письмом! — Есть старинная английская поговорка: когда правила игры не позволяют джентльменам выигрывать, джентльмены меняют правила!

Майцев задумался.

— Как это?

— Когда тебе из колоды выпадает «очко», то, чтобы тебя победить, мне нужно придумать комбинацию «королевское очко»! И убедить тебя в него поверить.

— Разве это честно?

— Какова цель игры у ее участников? Если игра идет не на фантики?

— Выиграть, разумеется.

— Что-то не слышал я в твоем определении цели слова «честно».

— Не, ну это как бы само собой!

— Вот поэтому нашу с тобой страну и поставили в позу пьющего оленя. Мы полагали, что с нами будут поступать «честно». А цель у игроков была — всего лишь «выиграть». Неважно как. И теперь ты предлагаешь играть по их правилам: «письмо в Политбюро». Это психушка, химия всякая и бесславный конец, в котором ты ничем не управляешь. Нет… нам нужен совсем «другой путь».

— Ты что-то придумал!

— Я знаю будущее! — подмигнул я. — Пусть кусками, но не это главное. Главное — я могу его менять в нужных мне направлениях. И узнавать то, чего никогда не должен был узнать!

— Как это? — Захар даже привстал и прошелся передо мной. — Как можно менять будущее? Не, ну то есть это понятно, мы все его ежеминутно меняем, но как ты собрался делать это в нужном направлении?

Я задумался, соображая, как бы попроще объяснить свою догадку.

— Раз уж мы с тобой начали говорить о картах, то вот ты что знаешь о преферансе?

— Брат двоюродный Мишкан, приезжал в прошлом году, показывал, но я не запомнил торговлю. Ну в общаге еще у Санька с Виталем в комнате часто народ собирается — под пивко месятся — тоже смотрел как-то пару раз. Только я не знаю, как пулю рисовать.

— И я не умею играть, даже пулю твою не видел никогда. Но стоит мне однажды сесть с кем-то за стол с серьезными намерениями научиться — и я буду обладать всем своим двадцатипятилетним опытом знания этой игры. И как думаешь, кто тогда выиграет первую же пульку? Врубаешься, доктор Пилюлькин?

Захар неторопливо сложил пустые бутылки в сеточную авоську и только потом ответил:

— Так это же вообще!.. Если нас не затопчут, то мы их порвем! Говори, что делать? Я тебе верю.

Я рассмеялся.

— Захар, давай завтра, хорошо? Мне нужно немножко пораскинуть мозгами.

Мы направились к перекрестку, на котором всегда прощались после института.

В этот раз прощание затянулось: Захар изводил меня малозначительными вопросами, два раза уходил и потом догонял меня, но все-таки мне удалось его спровадить, пообещав, что теперь он будет обо всем узнавать новости из первых рук — раньше, чем они случатся.

Дома меня ждала записка:

«Борщ на балконе под столом. Я у д. Миши на ДР Светы. Захочешь — приходи.

Целую, мама».

Борщ я нашел, но есть не стал — в животе пузырилось три литра «Колоса», и наливать в него еще что-то я не захотел. И к Свете — подруге моего дядьки — на день рождения идти мне тоже совсем не улыбалось. Я лег на пол перед выключенным телевизором «Рубин-714», купленным мамой в рассрочку на полгода на смену старому «Горизонту». Он был цветным, но показывал тоже те самые три канала, что и старый «Горизонт». Хотя и стоил в три раза дороже — как половина моей мечты «Иж-Планета-5» — толку от него было не больше, чем от черно-белого, но маме нравилось смотреть цветное изображение. Тащили его в дом мы вдвоем с дядькой Мишкой — тяжел был неимоверно. Парни в институте говорили, что уже появились телевизоры на транзисторах — сравнительно легкие и дешевые, но в наших магазинах пока такое чудо обнаружить было сложно. Если они там и бывали — то расходились по своим, минуя прилавки.

Я включил его и стал смотреть вечерний выпуск программы «Время».

Опять кто-то о чем-то рапортовал, кто-то кого-то поздравлял, кто-то с кем-то встречался, и космонавты вернулись в очередной раз, и жизнь шла своим чередом, а я смотрел на эти лица, мелькающие на большом экране, и не мог понять, почему всего лишь через пять лет они все станут другими? Что такого произойдет за эти годы, чего нельзя было бы перетерпеть? И зачем нужно было непременно уничтожить большую, сильную страну?

Ответов не находилось — ни в прошлом, ни в будущем. Жаль, что тот я — из двенадцатого года, судя по всему, оказался не слишком информирован о причинах исторических катаклизмов. Хотя и имел на этот счет свою точку зрения и некоторый запас сведений.