Собачья работа - Галина Львовна Романова

— Что это?

Ответить я не успела. В коридоре прогрохотали шаги, ворвалась-таки пара стражников — судя по внешнему растрепанному виду, действительно отдыхавших в казарме до начала смены.

— Что происходит?

Взмахом руки королевский дознаватель заставил их замолчать.

— Что это? — повторил он специально для меня.

— Мой меч. И я клянусь…

— Я изучал историю оружия. Состояние здоровья не позволяло мне самому браться за мечи, но читать фолианты и рассматривать старинные клинки в открытой для посетителей королевской резиденции не возбранялось. Это очень редкий тип меча. Посмотрите вот на это, — он ткнул в навершие с пятью зубцами. — Таких мечей существует всего несколько, и они очень дороги, настолько, что четыре из сохранившейся дюжины находятся в королевской сокровищнице. Откуда у вас этот?

— От моего предка. Сто двадцать лет назад после Липсненской битвы тогдашний король Людмил Второй Длинноногий наградил прапрадеда этим мечом, ибо Лешек Брыль сломал свой клинок в бою, защищая короля. С того дня…

— Достаточно! — пан Вышонец покачал головой. — Я читал об этом в старых хрониках. Что ж, панна Брыльская, я приму ваше свидетельство. Сколько вам нужно времени?

Из здания городской ратуши я вышла на негнущихся ногах. Коршун опять поддержал меня под локоть на крутых ступенях.

— Куда теперь? — поинтересовался он.

Я покачала головой. Королевский дознаватель дал на поиски всего трое суток, начиная с сегодняшнего дня, а я чувствовала, что время работает против нас. В любой момент наши враги могли заинтересоваться, почему возникла задержка.

— Тогда предлагаю варианты, — рыцарь-истребитель стал загибать пальцы. — Монастырь и особенно тамошний собор и его служки. Заодно можно проверить монастырскую гостиницу…

— А это еще зачем?

— Посмотреть списки постояльцев. Будет очень интересно узнать, что наш брат Домагощ какое-то время тут жил, не выдавая себя.

Я глянула на небо. Позавтракать нормально не успела, так что через пару часов захочу есть. А в трапезной монастыря любой гость мог рассчитывать на миску вареных бобов, пару-тройку крутых яиц, хлеб и сколько угодно разбавленного водой вина.

— Монастырь.

Как всегда ворота монастыря были распахнуты настежь — к Богине-Матери в любое время мог прийти любой желающий, и Ее служительницы не имели права отказать тому, кто нуждается в помощи и утешении. Ведь и родная мать не прогонит свое дитя, с плачем прибежавшее к ней пожаловаться на разбитую коленку. Обычно за порогом монастыря меня охватывало странное чувство — спешка словно оставалась за порогом, хотелось просто остановиться и смотреть по сторонам, не думая ни о чем, но сегодня все было иначе — посторонние мысли так и теснились в голове, мешая сосредоточиться на божественном. Ворота были распахнуты. Привратница особо не следила за тем, кто выходит и входит. Она ничего не могла видеть, ничего не знала…

Широкая аллея вела к собору. Справа и слева раскинулись сад и огороды, где трудились монахини, высевая овощи для собственных нужд. Десятка два женщин и девушек настолько увлеклись работой, что не заметили нашего присутствия.

Двери самого собора тоже были распахнуты настежь, но служба не шла. Только несколько служек суетились в темной прохладе, прибирая и готовясь к вечернему молебну. Только тут наше присутствие обнаружили.

— Чего вам? — не слишком любезно поинтересовалась согбенная женщина, тащившая к выходу ведро с водой. — Служба начнется только через два часа.

— Мы знаем.

— Если вы к матери настоятельнице, то…

— Нет-нет, мы к вам!

Служка так удивилась, что едва не выронила ведро, распрямляясь. На вид ей было лет пятьдесят, из-под платка виднелось сморщенное, какое-то мышиное личико. К Богине приходят по-разному, а эта женщина, наверное, ушла в монастырь из-за того, что при такой внешности не сумела найти себе супруга.

— Ко мне, — растерялась она. — Но… но вы же… этот… как его…

— «Ястреб», — лицо моего спутника ожесточилось, — и что с того? Разве уже принят закон, согласно которому члены моего ордена не имеют права переступать порог храма? Нам что, уже отказывают даже в этом праве? Я просто сопровождаю панну Брыльскую.

— Это у меня к вам вопрос, — заговорила я. — Я часто навещаю храм — до недавнего времени жила у целительницы Яницы… Вы знаете такую?

Служка кивнула. Яница то и дело приходила в монастырскую лечебницу и пользовала больных — в тех случаях, когда ее приглашали сестры, понимая, что молитвами и кровопусканием помочь не в силах.

— Так вот, мне приходилось заглядывать сюда — на службу и просто так… И я всегда видела вас тут. Вы трудитесь не покладая рук, как пчелка. И всегда с улыбкой, всегда такая доброжелательная… Я восхищаюсь вашим умением все успевать!

Лесть была грубая, но знаю по себе — мы, женщины, порой чувствительны к любому признанию. По себе сужу. И служка растаяла тут же.

— Ох, приходится много трудиться во славу Богини-Матери, — она набожно приложила ладони к груди и оглянулась на изваяние, смутно белевшее в темном нутре храма. — Но я не жалуюсь.

— Вы состоите при храме… давно?

— Да с тех пор, как пришла двадцать лет назад. Жизнь пролетела, а я почти ее и не видела. Дома много лет просидела у отца в затворе, а после его кончины — сюда пришла. Ничего я не знаю, ничего, кроме этого храма…

— Но вы на своем месте, — продолжала я, пока Коршун со скучающим видом отошел в сторонку, притворяясь, что любуется внутренним убранством помещения. — Каждый должен делать ту работу, для которой его предназначили боги. Я уверена, что никто во всем монастыре не прибирает здесь лучше, чем вы. Это такой тяжелый труд…

— Да уж. Каждый день приходится полы мыть. А осенью и весной, когда дожди и грязь, и по два раза на дню моешь. Вечерняя служба давно уже закончилась, все разошлись по кельям, редко кто заглянет, а ты все тряпкой шуруешь по полу… Они еще норовят прямо по вымытому пройти, точно нельзя бочком по стеночке пробраться!

Я почувствовала, что приближаюсь к цели.

— Кто — они?

— Да все! Храм-то всегда открыт, днем и ночью! Только на закате тут сторожа бывает. А так… Нешто мы будем мешать приходить к Богине!

— С грязными ногами, — подтолкнула я уборщицу.

— Да уж… Вот весной этой… ну, трудно было, что ли, ноги у порога вытереть? Ведь и ветошку нарочно кладу. Нет, так сапогами по чистому и грохочет!

— Я? — аж встрепенулся Коршун, который тихо бродил вокруг, действительно не слишком заботясь о том, куда наступить.

— Да вы-то тут при чем? Сейчас сухо. А вот в том месяце аккурат после ливня зашел один. Я и так умаялась, намывая после вечерней службы, а тут еще и этот… Сапогами грохочет. Рыцарь, а без понятия!