Вейн - Инна Живетьева

Рынок начинался со стихийного торжища – товар выставляли в ведрах, выкладывали на ящики, а то и просто на землю, подстелив рогожу. Сидела бабка с мешком тыквенных семечек. Рядом шустрый малый передвигал по дощечке колпачки. Постукивал деревянный шарик. «Наперсточник», – хмыкнул про себя Юрка. За суетливыми руками следили двое мальчишек и парень постарше, этот все трогал заколотый булавкой пиджачный карман. Дальше пристроилась гадалка. Разложив на цветастом платке карты, она толковала что-то девушке в ситцевом платье. Девушка сидела на корточках, собрав у щиколоток подол, и неотрывно смотрела на потертые картинки. Тощий пацан продавал самодельные зажигалки, к ним приценивался мужчина в засаленной кепке.

– Ну-ка, – услышал Юрка и оглянулся.

К наперсточнику подошли трое – в новых сапогах, хороших рубашках. За спинами у них висели винтовки, а повыше локтя белели повязки с молниями.

– Давай, ставлю, – сказал один и положил на ящик помятую красно-синюю купюру. – Чего застыл, крути!

Тот, что помоложе, запустил лапу в мешок с семечками.

– Цыц, бабка! – шикнул лениво.

«Полицаи», – вспомнил из книжек Юрка и торопливо нырнул в толпу.

Людской поток притиснул его к прилавкам. Что тут только не продавалось: поношенная одежда и обувь, овощи, катушки с нитками, деревянные ложки и жестяные подстаканники, свечи явно не заводской отливки. Соль, завязанная в крохотные тряпочки. Мука – по полстакана. Гречка и перловка на вес. Странные темные лепешки поштучно. Торговала ими старуха в мужском жилете поверх платья. Юрка разобрал из ее выкриков, что лепешки из пырея, и удивился – это же трава. Но расходились они бойко, за менку старуха давала пару. Между рядами ходили покупатели, многие с вещами, выменивая их без денег на еду. Юрка напряженно прислушивался, пытаясь перестроиться на чужой язык, и вскоре уже понимал свободно.

– …постирала, он и дал консерву. Чего не взять-то? А Венька мой нос крутит, не буду есть, и все тут!

– …девять пробило, я уж думала…

– Эй, паря, карман береги!

– …новый. Два раза всего надел. Вот, и подклад целый. Ты глянь.

– Свели корову, изверги.

– …аккурат у Седой балки. Генерал ихний ехал, его подчистую разнесло. Одна фурага осталась, на елку ее закинуло.

Юрка остановился и сделал вид, что разглядывает выложенное на ящик барахло: винтики, ржавые гвозди, шарикоподшипники, ключи без замков. Старик, что предлагал это, говорил парню лет восемнадцати:

– Сунулись в лес, а их из пулемета. Вот так.

– Дед Пегаш, а ты не брешешь?

– Тьфу на тебя! Не хочешь, не верь.

Парень придвинулся ближе.

– Да мне ж не просто так, я уйти хочу, понимаешь?

Дед цыкнул на него и посмотрел на Юрку.

– Берешь чего?

Юрка мотнул головой.

Он бродил до вечера, глотая слюну, когда доносились запахи съестного. Много что услышал: про комендантский час, расстрелы в Белом карьере, хамство расквартированных солдат, какую-то Мрицу, которую снова возили в комендатуру, и что «девка догуляется, вернутся наши, ноги-то ей повыдергают». Но про сына подполковника Натадинеля – ни слова.

Из города выбрался уже в сумерках. Как шел обратно, не помнил. Ноги гудели. Подташнивало от голода.

Окна интерната отражали ночное небо, и Юрка плюнул с досады. Он все-таки надеялся, что Егор вернулся. Постоял, прислушиваясь: может, Натадинель внутри, но боится зажигать лампы? Нет, тишина, только лес шелестит. От холодного ветра кожа взялась гусиной шкурой. Юрка переступил и вздрогнул от резкого звука – под кроссовкой хрустнул сучок. Крикнула птица, метнулась тенью над головой.

Заходить в темное здание было страшно.

Юрка обошел строение, держась поближе к опушке. С трудом нашел тайник. Стараясь не шуметь, раскидал ветки и сразу же натянул ветровку, застегнув «молнию» под горло. Теплота начала медленно обволакивать тело. Юрка оглянулся на интернат и решил: переночует здесь.

Поужинал пловом из банки. Сунул мешок под голову, укрылся Егоровым камуфляжем и моментально уснул, как провалился.