Светлое время ночи - Александр Зорич

«Варан – хозяин тверди,

Варан – владыка вод.

Да здравствует княгиня!

Да здравствует народ!»

Варанская песня

1

Весь обратный путь до Белой Омелы Лараф помнил в общем-то смутно. Может, оттого, что бегство войск Свода из Гинсавера по стремительности могло соперничать с переменами погоды. А может потому, что дым-глина, которую он попробовал намедни, была настоящей – настоящей запрещенной дым-глиной. Без примесей и без обмана.

И все же, некоторые картины бегства Лараф все-таки запомнил, причем довольно отчетливо. Даже слишком отчетливо, слишком реалистично – эти-то воспоминания и нервировали его больше всего.

Например, он помнил, как орал на Валиена окс Ингура, который отдал приказ отступать…

– Разве Свод отступает? Где это видано, чтобы Свод отступал перед какой-то фальмской шушерой!?

– Но, гнорр… – таращил удивленные глаза Валиен. – У них очевидное преимущество!

– Плевать мне на преимущества! Мне нужна голова Зверды велиа Маш-Магарт и этого оборотня Вэль-Виры! Мы должны стоять до победы!

– Но победа невозможна! Нам нужно щадить людей! Мы не можем себе позволить положить все наше войско здесь, в Гинсавере, в этой навозной куче! – Валиен окс Ингур тоже понемногу выходил из себя.

У него уже не было сил сдерживать гнев – больше всего он боялся попасть в плен. Он знал, что в случае чего его залезшее в долги семейство не даст за него и десяти авров выкупа. Если только кто-нибудь вообще попросит выкуп! От фальмских дикарей всего можно было ожидать. Может, они и денег-то не знают?

– Как это победа невозможна!? – хныкал Лараф. – Она должна быть наша! Какое здесь может быть отступление?

– Постойте, милостивый гиазир, но ведь вы сами говорили об отступлении!

– Когда это я говорил об отступлении? Что за бред вы несете?! – Лараф захлебнулся криком. Он был в истерике – со слезами, конвульсиями и нервным смехом.

– Но, мой гнорр, помилуйте, сегодня ночью мы с вами говорили с глазу на глаз. И вы сказали мне, что буде сложится такая ситуация, мне следует отдать приказ уходить в Белую Омелу.

– Я?

– Вы. И вот Нэйяр мне сказал только что конфиденциально, что вы и ему это говорили. И тоже с глазу на глаз…

– Я? – Лараф почувствовал себя слепым, беспомощным котенком. Пацаном в обществе прожженных аферистов.

Впрочем, он понимал – Валиен окс Ингур скорее всего не врет. Но как он сам мог решиться на такой опрометчивый шаг? На такое позорное отступление? Свод отступает – это при живом-то гнорре! Какая муха его укусила?

«Всему виной – дым-глина», – решил Лараф и тяжело вздохнул. Однако, нужно было спасать положение, чтобы Валиен окс Ингур не подумал, будто гнорр, в довершение к своему бессилию, еще и чокнулся:

– Все верно, Валиен. В конечном итоге, вчера я говорил правду. Других вариантов нет. Я проверял вас. Чтобы узнать, что вы по поводу всего этого думаете.

Лараф постарался улыбнуться. Улыбка получилась какой-то похабной. Но перепуганный – и ситуацией, и своей нежданной гневливостью, и беспамятством гнорра – Валиен окс Ингур обрадовался и такой:

– Значит, отходим…

…Лараф сплюнул на пол каюты. Как именно он покинул Гинсавер, он не помнил – вскоре он потерял власть над своей памятью и впал в забытье. То есть он, по-видимому, двигался, что-то говорил и приказывал. Только не мог вспомнить – что. Лишь в Белой Омеле Ларафу стало ясно, что книга осталась там, куда не было возврата – в логове фальмских сергамен…

Он помнил также, как отдал приказ грабить Белую Омелу, пока флот готовился к отплытию, наслаждаясь тем, что побитую варанскую экспедицию никто не преследовал – ни войска Маш-Магарта, ни войска Гинсавера. «Наверное, поленились», – ошибочно решил тогда Лараф.

Ограбление Белой Омелы как назло не принесло никаких трофеев, кроме двух десятков собольих шкурок средней выделки, забытых впопыхах местным богатеем. В целом следовало признать, что фальмский люд – беднее варанских крыс.

«А может, просто прятать добро поднаторели», – проворчал Лараф.

Ему ужасно хотелось захватить какие-то трофеи. Он сам не знал, зачем ему трофеи. И только на борту «Лепестка Персика», в спасительном для душевного покоя тепле близ персональной отопительной жаровни в персональной каюте, он понял – зачем.

«Да, мы крепко обосрались – рассуждал Лараф. – И это очень плохо. Овель, конечно, от Совета Шестидесяти меня отмажет. И в Своде авось как-нибудь обойдется. Но только… Как-то все это совсем паскудно с точки зрения авторитета гнорра, ведь никакая „подруга“ драная мне теперь не поможет, сыть писчебумажная! Это надо же – так обделаться, все просвистеть, везде… С союзниками, баронами Маш-Магарт, рассорились. Врага, оборотня Вэль-Виру, оставили в живых. Никаких магических штучек-дрючек там не набрали. Даже человеческого золота, яхонтов-смарагдов и сувениров не награбили! А между прочим, в Гинсавере было что взять! И взяли бы, если б я с этими проклятыми блядями свое счастье не профукал! Но главное – потеряли столько людей, опять же Йора потеряли, аррумов всяких как собак нерезаных…» – сокрушался Лараф, кусая губы.

Ему было очень тоскливо. По-подростковому, безысходно стыдно. Он впервые побывал на войне в качестве полководца, потерпевшего поражение.