Выстрел в Опере - Лада Лузина

Но желание это было настолько квелое и теоретическое, что Богрова даже не расстроила Дашина неспособность его осуществить.

— А знаешь что… — Кажется, за истекший миг Митя успел полностью позабыть свой приказ снять одежду. — Как тебя зовут?

— Пуфик.

— Знаешь что, Пуфик, я завтра вечером в польскую кофейню пойду. В «kawiarn'ю» на Фундуклеевской. Специально пойду и сяду. На людей посмотрю. И если случится что-то вот эдакое… Должен же хоть какой-то знак быть, какой-то знак, ради чего это все?!

— Что это? — непонимающе спросила Даша.

— Жизнь. Ради чего мне жить? Ладно, давай… — Он устало потянулся к Дашиной груди.

— А хочешь, — поймала его руку певица, — я тебе погадаю?

— А ты умеешь? — без интереса справился он.

— А то! У меня бабка на селе первой ведьмой была! Она меня всему научила!

Чуб рухнула перед ним на колени, заглянула в ладонь.

Тормоз, в виде коего предстал пред ней Митя Богров, — имел объяснение. А вот Даша — не имела Машиной удобной привычки молниеносно сопоставлять в голове важные даты.

Возбуждение (быстренько спасти мир до своего выступления и заодно заполучить губастого мальчика!) забило все анти-революционные лекции. Но, запоздало сопоставив «завтра пойду» и сегодняшнее число, Чуб чуть не стукнула себя по голове:

«Завтра 31 августа!»

31 августа Дмитрий Богров пошел в Купеческий сад, собираясь убить Столыпина там. Но не решился. Решение вызревало еще сутки до рокового выстрела в Оперном, смазанного Аннушкиным маслом… А начало зреть прямо сейчас.

«Сейчас он сидит тут и думает, убивать ему или не убивать?

Что я?!

Он бы и номер мой в шортах мог не заметить!»

Даша соображала медленно, — зато действовала быстро. С минуту усердно изображая игривое любопытство, она изучала Митины судьбоносные линии и «внезапно» округлила глаза.

— Ужас что! — «испугалась» гадалка.

— Что?! — моментально схватил он ее за «испуганно» отдернутую кисть. — Говори. Что ты там увидела? Говори. Это важно!

«Попался!»

— Не-зя… Не-зя… — заныла Чуб, стараясь выкрутить ладонь из его оживших, ставших вдруг маниакально-жадными рук. — Мне бабка говорила, не-зя такое рассказывать. Строго-настрого наказывала. Да и нет там у тебя ничего.

«Я — гениальная актриса!»

— Говори, — взмолился губастенький. — Как там тебя? Пуфик. Я тебе… Вот! — Он выпустил ее. Четким, уверенным, отчаянным движением вынул из кармана купюру. — Ну?

Как и было положено по роли «новенькой», Даша уставилась на двадцатипятирублевый портрет Александра III зачарованными глазами бедного кролика.

— Скажешь, твоя будет, — поощрил ее Митя. — Это помимо платы. Ну, что ты там увидела, Пуфик?

Чуб глубоко вздохнула, на выдохе принимая решение.

Старательно засопела, уткнулась пухлым носом в его ледяную ладонь.

«Согреть его… обнять…

Рано!

Не поведется».

— Смерть на тебе, — сказала она, дуя губы и качая головой. — И такая страшная смерть, что всем от нее плохо станет. На сто лет вперед.

«Как я загнула?»

— Плохо? Всем? — повторил он недоуменно.

— Ой как плохо… — еще больше надулась Чуб. — Оттого ты и медлишь, что сам боишься.

— Боюсь, — недобро скривился Богров.

— Боишься-то боишься. Но не смерти!

Над книгою «Тайны судьбы» Даша корпела недолго. Но одно запомнила навсегда — маленькую черточку, свидетельствовавшую: обладатель леденящей руки не боится смерти (на ладони Землепотрясной была точно такая черта!).

«Мы с ним похожи…»

— Не-е, не за жизнь свою ты боишься. Тебе жизнь свою, красивенький, отдать, что мне конфету монпансье скушать. Так всласть, что аж неймется! — заговорила она как по-писаному, разом припомнив все недолгие уроки исторички. Дашу вело вдохновение! — Но медлишь ты оттого, что чуешь-чуешь: у тебя ведь и другая судьба есть.

Она впрямь видела эту развилку!

У Мити и впрямь была другая судьба! Так же, как и у Даши…

— Какая? — спросил он ее пересохшими губами.

— Счастливая! Очень счастливая.

Он помолчал, пытаясь проглотить это слово.

Даша ждала, — внутри стонало, дрожало, щеки нарумянил жар.

«Я — твое счастье! Мы…»

Но он не смог переварить ее обещание.

— Счастливая? — изверг Митя саркастично-презрительно.

Он нервно нацепил на нос пенсне. Взглянул на гадалку.

«Бедненький, он же плохо видит. И волосы у него почти все седые. Сколько ж ему лет?»

Она протянула ладонь, хотела погладить по голове.

Но он оттолкнул ее так неожиданно сильно для его тонких и длинных рук, что Даша отлетела к стене, едва не ударилась головой о медный умывальник. С кресла на нее со звоном упала гитара, украшенная мятым синим бантом.

— Ты, может, счастье в личной жизни имеешь в виду? — кричал Богров. — Женушку-красавицу, пять детишек, конфеты монпансье. Такое счастье ты мне нагадала? Да что ты о счастье-то знаешь?! Кто ты такая? Несчастная калоша. Слепое, забитое, невежественное создание, на которое наше просвещенное, чистоплюйское общество смотрит как на распоследнюю грязную тварь. Угнетаемое, бесправное… У тебя, небось, и паспорта-то нет!

— Есть у меня паспорт! — огрызнулась Чуб, понимая: все, складывавшееся вроде бы так хорошо, резко развернулось и понеслось сломя голову в сторону необратимой катастрофы. — Я, между прочим, звезда! Я — Инфернальная Изида. Инкогнито.

— Изида? — притих он. — Та самая? Которая ноги показывает? Врешь, наверное.

— На, смотри! — Чуб задрала подол платья, демонстрируя поджидающие сценического выхода шорты и мужские носки.

Митя Богров взглянул на них с оскорбительной жалостью.

И отвернулся.

— Я на Изиду-то и шел посмотреть, — сказал он задумчиво. — Дождь, думаю, может, и попаду в кабаре. Погляжу. И тогда уж точно решусь. Это как же низко наше общество пало, если женщина ради пропитания на такое неподобство пошла — ноги показывать.

— Я отлично питаюсь! — поперхнулась возмущением звезда. — И у меня классные ноги!

— «Классные», говоришь? — близоруко сощурился он. — Да будет тебе известно, что «классным» может быть ученье, «классной» — доска, комната, парта. А твои бедные ноги к латинскому «classis» никакого касательства не имеют. И ты, ты будешь мне счастье свое обещать?! Да что такое счастье, ты из дешевого романа почерпнула! Что я говорю, ты, верно, и читать не умеешь. Только картинки смотреть. Вот твое счастье, да? — Богров сорвал со стены черно-белую открытку.