Наша светлость - Карина Демина

— Вы тоже на суде были? Удивительное развлечение…

Дернулся, точно пощечину залепили. И во взгляде мелькнуло этакое, гадливое. Не по вкусу, значит, развлечения высокого общества. Меррон учтет.

— Я заберу Меррон. К вечеру она вернется. Я прослежу. Идем.

Очередная команда, и тетушка знаками показывает, что лучше бы Меррон подчиниться. Она и подчиняется. Мог бы, кстати, и руку предложить. Меррон бы, конечно, отказалась, но факт остается фактом — ее будущий муж хам и невежда.

— И для вас суд — развлечение? — спросил, даже не обернувшись.

— А для кого нет?

— Ну да…

И молчание. Можно подумать, Меррон это все затеяла.

— Куда мы идем?

— На конюшню, — ответил Сержант. И как выяснилось, не шутил.

Замковые конюшни были огромны и роскошны, пожалуй, более роскошны, чем тетушкины комнаты. В них, во всяком случае, полы не мраморные.

Пахло сеном, свежими опилками, хлебом…

— Это Снежинка, — Сержант открыл дверь денника, и Меррон убедилась, что если и есть на земле лошадиный рай, то он находится здесь. Столько места! Сюда пятерых лошадей вместить можно, а если таких, как Снежинка, то и семерых.

Она была маленькой, изящной и до невозможности очаровательной.

— Снежинка — это моя невеста. Ее зовут Меррон.

Сержант на полном серьезе представлял Меррон своей кобыле. И та, подойдя ближе, окинула Меррон ревнивым взглядом. Потянулась к волосам, коснулась губами и фыркнула.

— Одобряешь?

— А тебе ее одобрение надо?

Похоже, надо.

Интересно, а если он ненормальный, то получится ли у Меррон отказаться от брака? Но Меррон разжала кулак, предлагая Снежинке несъеденные орешки. И та брала их с ладони аккуратно, бережно даже.

— Я таких никогда не видела, — Меррон, осмелев, провела по шее.

— Таких больше нет. Снежинка — последняя.

И она не молода.

— Сколько ей?

— Двадцать.

Много для лошади. Но кажется, говорить об этом не стоит. Сержант смотрел на лошадь с такой нежностью, с которой никто и никогда не смотрел на Меррон.

И вряд ли посмотрит.

Ничего, Меррон обойдется. Она привыкла.

В деннике обнаружилась соломенная гора, на которую Меррон присела. Стыдно признаться, но ей всегда нравились конюшни. Здесь было свободней, чем дома, и главное, лошадям нет дела до того, как ты выглядишь и насколько соответствуешь ожиданиям. Лошади слушали Меррон, а она слушала лошадей. И ездить верхом научилась рано, по-дикому, если верить тетушке.

Сержант вышел и вернулся со скребками. Куртку снял, пояс с оружием. Он чистил и без того вычищенную до блеска лошадь, что-то приговаривая шепотом, точно пытаясь убедить. А Снежинка и кивала, и трясла головой. Спорила?

Наблюдать за ними было интересно.

И когда Сержант закончил, Меррон огорчилась: пора возвращаться. Тетушка спрашивать станет… и что ей соврать? Правде в жизни не поверит.

— Орехи откуда? Она их любит, — Сержант присел рядом. Теперь от него отчетливо пахло лошадью, но это было не неприятно.

— Угостили… многие приносят с собой.

— Развлекаться?

— Да.

— Там шестнадцатилетняя девочка, которая посмела вступиться за себя.

— И убила.

— Ну она же не знала, что следует уважать права других людей, — сказал как-то очень зло. А ведь ничего смешного в правах нет!

— Она нарушила закон! И по закону…

Сержант вдруг повернулся и, впившись в плечи Меррон, развернул к себе.

— По закону я могу многое с тобой сделать…

Когда он злой, то даже интересно. А что, если его поцеловать? Меррон попробовала. И укусить за губу. За шею тоже. Кожа сухая и жесткая.

— Женщина, что ты творишь?

Меррон пока не уверена, но идеи у нее есть. В конце концов, она неплохо ездит верхом, и конюшни ей нравятся… вот только платье, похоже, крепко пострадает. И да, без него определенно лучше.

Сорочка тоже лишняя.

Но странное дело, впервые Меррон не испытывает стыда за собственное такое несовершенно тело…

— Теперь ты на мне точно не женишься, — она выдыхает это в сжатые губы Сержанта.

По словам тети, мужчины избегают развратных женщин. А этот только рассмеялся.

— Нет, дорогая. Так не пойдет. Ты меня завлекла в укромное место. Обесчестила… развращаешь… а теперь еще и замуж идти отказываешься?

Похоже, тетушкин жизненный опыт следовало признать неполным.

— Выйдешь… куда ты денешься.

Проклятье, а она уже почти согласна…

Тисса не плакала. Не кричала, требуя немедленно все прекратить. Не обвиняла, опять простив за все и сразу. Не оттого ли было невыносимо тяжело смотреть ей в глаза.

Урфин смотрел.

Заставлял себя улыбаться, говорил какие-то глупости, которые придумывал на ходу. И повторял раз за разом, что не надо бояться. Он не позволит ее тронуть. Все получится. А если нет, то… Гавин и Долэг на корабле Аль-Хайрама. Кайя уберет Изольду, а остальных не жаль.

Разве что дока, который не выдержался и все-таки сорвался на крик, пытаясь дозваться. Правда? А кому она нужна. Вот вывернуть чужую жизнь наизнанку, убедиться, что тот, кто рядом, ничуть не лучше тебя и твоего соседа — это да… док попытается бороться и погибнет. Этого не оценят. Привыкли к чужим жертвам.

И еще тот паренек, проводивший вскрытие. Он и вправду умеет разговаривать с мертвецами.

Паж Изольды… другие дети… детей в Замке немного и они не виноваты.

Как и люди, живущие за стенами Замка. Чуму стены не удержат.

А Урфина не удержат люди.

И лучше бы у него получилось все так, как он задумал. Ждать уже недолго, но выдержит ли Тисса? И сумеет ли простить потом, когда все закончится?

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Амелия. Леди Амелия Андерфолл.

Сегодня на ней строгий наряд, даже чопорный. Достойная юная леди, чья репутация сверкает, как свеженачищенное серебро, или скорее посеребренная латунь.

— Зачем она здесь? — Тисса не шепчет, но голос ее стал очень тихим.

И разговаривает мало, сама не замечая, как гаснет.

Это еще не смерть, но близко. И Урфин сходит с ума от бессилия, и еще потому, что действительно с ума сойти нельзя — безумие означает проигрыш.

Слишком многие следят за каждым его шагом.

Ждут, когда оступится.