Пасынки Гильдии - Ольга Голотвина

– А вы втроем попробуйте, – подсказал Дайру. Негромко подсказал, но его услышали.

– Думаешь, так можно? – усомнился главарь.

– Не думаю, а знаю, – нахально соврал ученик Подгорного Охотника. – Помню, шли мы сквозь Тройную Пещеру. Огонь проскочили, над горячей смолой на веревках перебрались, Золотой Гадючник на цыпочках прошли. Нитха спрашивает: «А что будем делать, если тролли перекрыли вход?» А Шенги отвечает: «Достанем колокольчик, возьмемся вчетвером за рукоятку – и прощай, наша общая беда!»

Некоторое время царило молчание. Наконец атаман тяжело сказал:

– Ты, гаденыш, понимать должен, что за обман отвечаешь жизнью.

– А я-то надеялся, что меня за вранье медовыми лепешками накормят! – огрызнулся Дайру.

Не обращая внимания на дерзость пленника, главарь приказал:

– Красавчик, возьми нож, встань рядом с мальчишкой.

– Почему я-а? – капризно пропел светлобородый Красавчик. – Пускай Лейти-иса или Недоме-ерок! Я то-оже хочу, чтоб жела-ание!

– Дурак, объяснил атаман, – у нас троих беда общая. А у тебя если и есть беда, так та, что ты рыжую певичку на сеновал затащить не успел.

Смирившийся Красавчик достал из-за пояса нож, подошел к пленнику.

Трое его сообщников некоторое время мерялись подозрительными взглядами. Дайру про себя усмехнулся при мысли о глубоком и скрытом, словно река подо льдом, недоверии в их душах.

– Говори! – бросил пленнику атаман.

Дайру объяснил, как извлечь язык колокольчика.

Едва в пасти бронзовой змеи закачался шарик на спиральном жале, как поверх ручищи атамана, сжимающей медово-коричневую рукоятку, легли еще две руки.

– Ну? – спросил главарь отрывисто. – Звонить?

– Давай! – азартно скомандовал Дайру – и почувствовал на горле холод стального лезвия.

* * *

Звук, чистый и гулкий, прокатился по всему подвалу, отразился от высоких стен и вернулся, чтобы застыть коконом вокруг троих разбойников.

И послышался голос – холодный, презрительный, высокомерно-ленивый. Он ронял слова, будто не вслушиваясь в их смысл:

– Я пришел, чтобы забрать твою беду. Назови ее…

И вдруг голос дрогнул, оборвался. А когда зазвучал вновь, в нем слышны были уже вполне человеческие нотки. Изумление в нем читалось, гнев, но и невольное восхищение чужой дерзостью:

– Шестеро? Вас шестеро?! Такого со мною еще никто себе не позволял. Воистину, всему есть границы, кроме наглости людской!

Если Шершень и содрогнулся в душе, внешне он этого не показал. Если уж говоришь с демоном – страха не выдавай!

– Не знаю, с кем беседу веду, – ответил он твердо, – но неужели ты так слаб, что не сможешь помочь всем нам?

– Не тебе говорить мне о слабости, – уведомил голос. – Трое из вас уже назвали свою беду – она у них одинакова.

– А может, – негромко сказала Лейтиса, глядя в лицо Шершню, – раз «соседи» так и так уберутся, мы на что-нибудь другое пожалуемся? Ну чтоб случай не терять…

– Молчи, дура, – оборвал ее атаман. – Откуда ты знаешь, о чем просили эти шельмы? Может, Лейтиса жалуется, что не может заполучить целиком твое тело? Вроде она к нему привыкла, а?

Лейтиса, и без того бледная, позеленела, задохнулась. А Недомерок тихо и горячо поддержал главаря:

– Шибко умная ты у нас!

– Назови свою беду, – голос явно терял терпение, – и я заберу ее. Иначе я заберу тебя.

Тянуть было нельзя.

– Моя беда в том, – четко произнес атаман, – что в моем теле поселилась душа мага Урагана и…

Шершень хотел было сказать: «…и я не могу от него избавиться». Но вспомнил долгие беседы с отважным и опытным (хотя и подловатым) чародеем. Вспомнил, что не раз находил в себе много общего с ним. Вспомнил, что они стали добрыми приятелями, почти друзьями.

И после крохотной заминки закончил фразу:

– …И я не могу переселить его в другое тело.

За атаманом заговорила Лейтиса, потом – Недомерок. Оба повторили фразу главаря дословно, заменив только имена «соседей».

– Я понял, – размеренно и ровно отозвался голос. – Я заберу вашу беду. И вдруг добавил с живыми, очень ядовитыми интонациями: – А когда решите вызвать меня еще раз – не собирайтесь для этого целой армией!

И лопнул кокон тишины. Разом вернулись чириканье воробьев за окном и легкий посвист ветра в прутьях сломанной решетки.

И сразу же по натянутым нервам ударил крик из-за двери. Не крик – дурной, отчаянный рев!

Шершень выронил колокольчик на опустевшую котомку пленника и вскочил. Вскочили и его дружки, обернулись к двери.

А оттуда неслось нечто несусветное: крики, вопли, рыдания, хлопанье крыльев…

За дверью Шершень и его команда обнаружили дикое и нелепое зрелище.

Горбатый, скрюченный калека валялся по полу, стучал по каменным плитам пола единственной послушной рукой и вперемежку с черной бранью выталкивал из горла что-то бессвязное:

– Сорок шесть сражений… поединков и не упомню… великий мастер меча… воин… воин… и этот огрызок вместо тела… ах, пропади оно все в Бездну… зачем, зачем?..

По лицу Рябого текли слезы. Он разглядывал свои руки с короткими пальцами и причитал, срываясь на визг и очень по-бабьи:

– Ой, ну сделайте же что-нибудь!.. Ой, так же нельзя! Ой, да что же с моей красотой случилось? Меня же любили короли… плащи мне под ножки швыряли, чтоб мне в грязь не ступить! Тело мое… ради него мужчинам было – хоть убить, хоть умереть. А теперь – эта рябая морда?! Ой, да что же вы стоите, сделайте же хоть что-нибудь!..

Попугай, который до этого исходил пронзительными криками и метался на своих подрезанных крыльях от стены к стене, вдруг сел на пол, повернул увенчанную хохолком голову к Рябому и проорал:

– Дур-ра! Истер-ричка! Р-рябая мор-рда ей нехор-роша! Тебя бы в пер-рья нар-рядить, др-рянь! Я пр-рославленный мудр-рец и чар-родей! От моего гнева цар-рства содр-рогались! А меня – в эту твар-рь?!

До оцепеневшего Шершня начало доходить, что же именно произошло. На всякий случай он послал в свою душу мысленный оклик, но ответа не получил.

Рядом сполз по стене Недомерок. Разбойника тряс истерический хохот. Парень пытался что-то сказать, указывая пальцем на попугая, но лишь с четвертой попытки смог выдавить из себя:

– Шибко умный потому что!..

* * *

Ни Дайру, ни Красавчик не слышали разговора разбойников с демоном, таящимся в колокольчике. Они видели, как три руки легли на рукоятку из «ведьмина меда», как метнулась в воздухе бронзовая змеиная головка – но не раздалось ни звука.

Зато из-за двери грянули безумные крики.