Забудь обо мне - Айя Субботина

Уже на следующий день, ближе к вечеру, мы с Бармаглотом едем смотреть пару «объектов».

Если честно, я думала, меня до желудочных колик будет смешить его деловой тон и морда-кирпичом, но на самом деле от такого Миллера — сухого, сдержанного и говорящего исключительно по существу — по телу прямо какие-то благоговейные мурашки. И он, гад такой, явно наслаждается тем, что действует на меня как дудочка Нильса — на крысиное воинство.

То есть — напрочь лишает воли.

Могу только послушно идти за ним на полусогнутых и мямлить: «Да, Бармаглот, как скажет, Бармаглот, как считаешь нужным, Бармаглот…»

Кажется, надо мной начинают смеяться даже воробьи.

Но когда мы приезжаем в финальную точку нашего рандеву по Первопрестольной, я сразу понимаю, что это — оно.

То Самое Место.

Миллер еще только помогает мне выйти из машины, а я уже не могу оторвать взгляд от старинного кирпичного фасада с коньками над маленьким балкончиком второго этажа. Зданию явно много лет, и лестница на округлое крыльцо нуждается в капитальном ремонте — как и почти все снаружи — но это — мое личное место силы.

Тот самый уголок, где из-под моего кулинарного пера выйдут настоящие шедевры.

— Что? — не сразу понимаю, когда Бармаглот протягивает мне носовой платок.

— Слюни подбери, — поддергивает он.

Гад и есть.

Форменный. Во весь свой громадный рост.

— Признайся, что ты специально оставил его на сладкое, — бросаю через плечо, буквально в два шага взлетая на крыльцо. Прикладываю ладонь к двери, чтобы рассмотреть, что внутри. Кажется, довольно грязно и заброшено.

— Я подумал, что твои шоколадные кексы с бразильской корицей будут отлично смотреться в этих витринах.

Окна тут и правда огромные, умеренно низкие — идеальные, чтобы стать красивыми витринами.

— А внутрь?..

Бармаглот бросает взгляд на часы, хмурится и говорит, что риелтор должен был подъехать еще десять минут назад.

Пока мы его ждем, достаю телефон, чтобы сделать пару кадров.

В голове уже мысленно составляю коллаж «До» и «После»

Но вместо иконки камеры зачем-то тыкаю в иконку Инстаграм.

Вроде Танян выложила новую запись. Она в последнее время живет в спортзале, усиленно сбрасывает вес и стала настоящей ПэПэшницей. Ну а я, как лучшая подруга, в первых рядах лайкаю все ее однотипные фото с «трени», чтобы она чувствовала поддержку.

Но на этот раз у нее совсем не спортзал.

И даже не тренажер.

И даже не фото скучного омлета на одних белках.

У нее фото с мужиком.

Вернее, с рукой мужика.

Сидят где-то в кафе и держатся за руки поперек стола.

Даже лиц нет, но рука совершенно точно мужская.

Это точно не Виноградов — что-что, а руки Семочки я, как в той песне, узнаю из тысячи, потому что в свое время Танян любила постить их чуть ли не каждый день. У Семочки руки мягкие, с очень маленьким мизинцем и плоскими как будто даже треугольными ногтями, подстриженными болезненно коротко.

А это красивая ладонь с длинными тонкими пальцами и маникюром явно из салона.

В меру жилистая, хотя до лап Бармаглота точно не дотягивает — у того такие вены, что их можно прикусывать пальцами, как соломинку для коктейлей.

Но… что-то не так с этой рукой.

И часы на ней почему-то тоже вызывают неприятное покалывание в груди.

— Зай? — слышу окрик Бармаглота.

Моргаю, как будто у моего личного факира закончилась мелодия для змеиной трубки, и я избавилась от наваждения.

Блокирую телефон, бросаю его в карман и иду к Бармаглоту и стоящему рядом с ним мужчине.

Нас заводят внутрь.

На полу — каменная крошка, доски, битая плитка со стен.

Сразу видно, что тут сменился не один десяток владельцев и каждый пытался что-то переделать под себя. А по факту — просто уродовал первозданную красоту. Почему-то уверена, что когда-то на стенах и потолке была красивая, пусть и простая лепнина, от которой сейчас остались только смутные намеки в виде плохо заштукатуренных «горбов».