Я и Он - Альберто Моравиа

— Это как же? — Сам знаешь: способов достаточно".

Угроза обойтись без "него" срабатывает. "Он" идет на попятную: "- Не-не-не. Будь по-твоему: снимай ее на потом… А ну, как она бабки загребет и тю-тю? — Я дам ей половинки двух десятков с условием, что две другие она получит у меня дома.

— А если мы задержимся у Протти и она никого не застанет? — Верно мыслишь. Кроме двух половинок, я дам ей и ключи. Понимаю, это безумие, но, чтобы сделать тебе приятное, я готов пойти и на безумие".

Весь диалог длится не более секунды; дело в том, что наше с "ним" время совершенно не соответствует общепринятому времени. Поэтому с момента, когда я остановился около индианки, и до момента, когда обратился к ней с предложением, прошли считанные мгновения. Девица выслушивает меня без тени удивления: видно, она привыкла слышать и не такое. Так слушают рыночные торговки, стоящие за лотками с яйцами или фруктами, — внимательно, но не глядя на меня, обратив взгляд куда-то вдаль, на вереницу уносящихся по дороге машин. Одной рукой она обхватила коленку, второй упирается в перекладину: маленькая, припухшая ладошка налилась кровью; овальные, багрового цвета ноготки утонули в подушечках пальцев. В конце концов она говорит: — А ты, я вижу, с чудинкой? Голос у нее низкий и хриплый; в нем звучит больше равнодушие, чем изумление.

— А хоть и с чудинкой. Ну так что, по рукам? — настаиваю я.

— Ну, по рукам.

Без лишних слов вынимаю бумажник, достаю из него две десятки и рву их пополам; затем выдираю из записной книжки листок и наскоро пишу свое имя, адрес и номер телефона. Заворачиваю в листок ключи от дома и протягиваю его девице вместе с половинками десяток. Все это она преспокойно берет, опускает в карман куртки и спрашивает: — А в доме-то есть кто? — Никого. Как войдешь, дуй прямо в спальню, ложись в постель и жди меня. Позвоню — откроешь.

— По мне, так пожалуйста. Только нет ли тут подвоха? — Успокойся, все чин чинарем. Просто у меня срочная встреча и времени в обрез. А с тобой повидаться все равно охота.

В итоге она бросает: — Ну тогда пока.

И, уже нимало не заботясь обо мне, соскакивает с барьера и просовывает голову в окошко притормозившей рядом машины. Я отъезжаю. Обращаясь как бы к самому себе, а на самом деле — к "нему", изрекаю: "- Ведь кому рассказать — наверняка решат, что свихнулся.

— А без этого разве жизнь?" Наконец показались ворота виллы. Они, как обычно, распахнуты. Впрочем, на сей раз в них есть и кое-что необычное: на тумбах, по обе стороны центрального подъезда, бесшумно полыхают два факела — неоспоримые приметы празднества. Сворачиваю и еду по главной аллее в череде других машин. Меж олеандров мелькают факельные огни. В сумерках за деревьями мерцают многочисленные огоньки машин, беспорядочно припаркованных на лужайке. А вот и площадка перед порталом. Как адмиральский флагман, бросивший якорь в иностранном порту, вилла сплошь украшена горящими факелами, обозначающими красным пунктиром ее очертания на фоне черного неба. Площадка забита машинами. Отъезжаю чуть дальше и ставлю машину на лужайке. Выхожу и направляюсь к вилле. Парадный вход ярко освещен. Приглашенные толпятся в прихожей, повернувшись ко мне спиной и на что-то воззрясь. Потерянным взглядом смотрю по сторонам. Спины гостей полностью меня игнорируют, исключают из своего круга: одного этого уже достаточно, чтобы пробудить вечно дремлющий во мне комплекс социальной неполноценности. К счастью, рядом оказывается Кутика. Я говорю "к счастью", ибо в некоторых случаях даже такой заклятый враг, как Кутика, все-таки лучше, чем ничего. Напустив на себя важность, делаю вид, будто мне тоже интересно; встаю на Цыпочки и тут буквально подпрыгиваю от сильного удара в спину: Кутика стоит сзади и ухмыляется.

— Руки вверх! Пойман с поличным в момент судорожного любопытства.

— Ну, так уж и судорожного… А что, собственно, там происходит? — Как, ты не знаешь? — Извини, я не в курсе последних новостей дома Протти.

Снова ухмылка и снова тычок в спину.

— Насчет последних новостей ты обратился точно по адресу. Организацией вечера занимался как раз я.

— Поздравляю. Это еще одно направление твоей многогранной деятельности? — Значит, так: в доме имеет место быть то, что когдато называли tableaux vivants — живые картины и что теперь я бы определил как хеппенинг. Несколько хеппенингов на заданную тему.

— И какая же тема? — Рабыни.

На ум невольно приходит один из онанистических фильмов Ирены.

— Великолепная тема, — замечаю я. — И как проходят эти твои хеппенинги? Кутика опять расплывается в развязной улыбочке: — Сегодняшнее представление — это все, что осталось от фильма о работорговле в Африке. Когда-то Протти собирался снять такой фильм, но так и не сумел. Многие из присутствующих здесь дам скоро поднимутся на специальный помост. Их подразденут, "закуют" в кандалы, как в старые добрые времена, и выставят на торжище. При необходимости тюремщик с вымазанным сажей лицом попотчует хлыстом самых брыкастых. Когда несчастные рабыни будут выходить на помост, безжалостный работорговец в деталях продемонстрирует их прелести. После этого из зала посыплются предложения. Но не в наших занюханных лирах — это было бы слишком пресно, — а в монетах эпохи работорговли: в талерах, цехинах, испанских дублонах, дукатах, луидорах и так далее. Само собой разумеется, все предложения будут делаться на полном серьезе, а суммы будут выплачиваться позже, в пересчет на лиры. Угадай-ка, куда пойдут эти деньги? В фонд помощи африканским беженцам. Насколько мне известно, по всей Африке разбросано несметное количество лагерей беженцев. Так что мы затеяли представление в чисто африканском духе и на благо самих же африканцев.

Кутика в третий раз скалится и хлопает меня по спине. Теперь, когда приступ социальной неполноценности прошел, мне страсть как хочется запихнуть Кутику "вниз" и прочно обосноваться "над" ним. Что и говорить, схватка двух недомерков, однако я никогда не был и, надеюсь, не буду таким затюканным, как Кутика.

— Полная безвкусица, — сухо цежу я в ответ.

С особым наслаждением наблюдаю, как ухмылка сползает с его губ; при этом рот остается полуоткрытым, напоминая зубастую пасть заглушенного экскаватора.

— Это почему? — Я слишком уважаю женщину, чтобы получать удовольствие от представления, в котором ее унижают, оскорбляют и оскверняют.

Жах! Я так врезал ему по башке, что вогнал в землю по самый кадык. В полном замешательстве Кутика пытается выиграть время и восклицает: — Ха-ха-ха, ну, рассмешил! — Не вижу ничего смешного.

Он уже пришел в себя и совершенно беззастенчиво разыгрывает крайнее удивление: — Рико, ты это серьезно или как? — Мне вовсе не до шуток. Я говорю, что думаю, и думаю, что говорю.

С озадаченным и одновременно умным видом, точно врач, обследующий необычного больного, он пристально смотрит на меня оценивающим взглядом: — Слушай, Рико, ты себя хорошо чувствуешь? — Хорошо, хорошо, лучше не бывает.

— А то я уж было подумал, что… — Я почувствовал бы себя плохо, если бы оказался на сомнительных представлениях, где торжествует порнограф, дремлющий в глубине души каждого мужчины. А посему извини, но ты не увидишь меня среди зрителей твоих хеппенингов.