Нелёгкое дело укротить миллионера - Диана Билык

– Ты не мусор! – он вскрикивает. Медсестричка, что пробегает мимо, косится на нас, но ничего не говорит.

– Ах, да, – меня немного мутит, но я все равно вызверяюсь: – Я шалава, стерва, мразь, тварь. Кто там еще? Облезлая мышь, точно! –

Дверь в кабинет УЗИ открывается, меня приглашают войти, но Руслан хватает меня за локоть и тянет к себе.

– Я люблю тебя. Люблю. Услышь меня, Агата. Не отца, который думал, что это невозможно, не того меня, кто был там, в прошлом, а меня! – он оглядывается и показывает пальцем врачу «одну минуту», снова обращается ко мне: – Ты для меня любимая. Моя. Я все равно буду рядом. Добровольно или нет, тебе решать. Я очень хочу пройти с тобой этот путь, пожалуйста, Агата. Позволь.

Я колебаюсь. Черная тьма предчувствия душит, крутит, и я решаюсь дать Руслану шанс, потому что боюсь сама ступать дальше.

– Но твой отец не признает его, – напоминаю очевидное.

– Думаешь, что меня это волнует? Я папаньке в морду дал при последней встрече, а его шавки за это избили меня до полусмерти. Не думаю, что мы будем поддерживать родственные связи.

– Это они тебя так? – я не успеваю осознать, как ладонь оказывается на его щеке, а Руслан немного наклоняется, чтобы я не тянулась.

– Заживет, – шепчет. – Ты только не гони меня. Я буду стараться стать лучше.

– Идем, – тяну его за руку за собой, умалчивая мысли, что он и так лучший.

Кушетка темно-синяя, и мне не хочется ложится, что-то не дает, что-то будто говорит мне, что ничего хорошего меня на этом месте не ждет, но сияющие радостью глаза Руслана придают мне смелости.

А потом что-то идет не так. Врач говорит тихо, уравновешено, водит датчиком по животу, на экране передо мной малыш, но… Что-то. Не. Так!

– Так бывает, – говорит узист в который раз. – Мы выпишем направление в столицу, там генетический центр, лучшее оборудование. Проверите, а дальше будете думать…

– О чем? – у меня немеют губы, все тело колотит от перенапряжения.

Руслан поднимается со стула, смотрит на экран потемневшим взглядом, потом на врачей, спрашивает еле слышно:

– Это проходит?

– Мы не знаем, – молоденькая врач смотрит на нас жалостливо, со знанием дела договаривает: – Шейная гигрома больше восьми миллиметров, отеки по спине, вода в легких. У плода тахикардия, нормально не просматривается сердце… другие органы.

Коршунов нервно вытирает губы ладонью, а потом внезапно уходит куда-то в темень кабинета, встает в угол, я слыша его сдавленные всхлипы. Я не плачу, не знаю, почему. Наверное, не до конца понимаю, что происходит. Какая-то надежда теплится, горит в груди.

– Вы можете одеваться, Агата, – подсказывает врач.

А я не могу. Все тело, будто камень. До меня доходит смысл озвученных слов, он вкатывается в душу валунами, сминающими веру в светлое и прекрасное. С моим малышом что-то не так. Он же крошечный. Беззащитный. По-че-му?

Пересаживаюсь с кушетки на стул, едва держась на ногах, едва не крича от истерики. Меня болтает от бури чувств, от безысходности. И когда шторм мыслей почти затягивает на дно безнадеги, моих рук касается тепло.

– Мы проверим, слышишь? Агата, мы проверим, – Рус сидит на корточках рядом, его глаза блестят от слез. – Держись, мышка. Я буду рядом.

Киваю, говорить не могу, трясет безудержно.

Трясет меня и позже, когда мы приезжаем в другой город, добираемся до центра, и нам повторяют диагноз.

Следующие сутки я мало что помню. Все зациклилось в один сплошной кошмар.

«Активность плода слабая».

«Левое предсердие сужено».

«Левая вена… не просматривается».

«Агата, прокол покажет, куда двигаться дальше. Есть ли у плода шансы, нет ли хромосомных поломок».

«Я должна вас предупредить. Малышу сейчас очень плохо. Он болен. И эта процедура будет для него большим стрессом. Готовьтесь к любому исходу».

И я готовлюсь.

Руслан уезжает домой, собрать деньги на лечение, меня оставляют в больнице. После биопсии лежу в палате и молюсь. Молюсь, чтобы мне не пришлось идти за черту и снова делать выбор. Я не смогу убить своего ребенка, даже если он болен, пойду до конца. Я буду любить его любым: особенным, главное, живым.

Со мной в палате девочки, одна на двадцатой неделе, вторая на четырнадцатой. У обеих подозрение на синдром дауна.

Перед сном мы кушаем бананы и орехи, даже шутим, но у каждой своя беда, каждая смотрит куда-то в пространство и верит, что несчастье обойдет стороной.

Верить – это правильно. Иначе зачем жить?

Ночью просыпаюсь от странного-тягучего ощущения пустоты. Глажу живот и шепчу:

– Я буду ждать тебя всегда, буду любить тебя бесконечно… Ты только борись.

Долго не могу уснуть, все кажется, что повернусь и сделаю ребенку плохо. Так и лежу бревном до самого рассвета, а потом стою у окна и пялюсь на кровавый горизонт.

Через час нас вызывают с девочками на контрольное УЗИ.

– Миронова Агата, заходите, – врач, та, что вчера ставила мне диагноз, приглашает в кабинет.

Я ложусь, проходит несколько долгих секунд, и я слышу будто из-под стекла:

– То, что я и говорила… Мне жаль...

Я сажусь и беззвучно кричу в сложенные ладони. Я не могу понять, что чувствую. Просто больно, и все.

В коридор выхожу, шатаясь. Девочка из очереди на УЗИ, незнакомая прохожая, подходит ко мне, обнимает и шепчет на ухо:

– Не плачь, держись. У тебя все будет хорошо.

Что-то отвечаю, ползу в палату и там набираю Руслана.

– Как ты? – слышу его мягкий голос, и с надрывом отвечаю:

– Умер плод.

Слышу три коротких гудка, и могильная тишина вбивается в грудь, словно копье. Бросил трубку? Он бросил трубку!