Я и Он - Альберто Моравиа

Осознание этого происходит молниеносно и длится кроткий миг. Затем я хватаю пачку денег и выбегаю из кабинета. Маурицио в коридоре нет; нет его и в прихожей, однако входная дверь открыта. Маурицио стоит на лестничной площадке перед клеткой лифта. Я тоже выхожу на лестничную площадку и говорю прерывающимся голосом, беря Маурицио за локоть: — Да что ты, в самом деле? Погоди, погоди, давай вернемся и поговорим спокойно.

Он без особого сопротивления позволяет завести себя в квартиру, хотя дверь по-прежнему остается открытой.

— Черт! — восклицаю я отчаянным голосом. — Да, я немного погорячился. Но и ты, я думаю, согласишься, что в чем-то я все же прав.

— Хочешь еще поспорить? Знаешь, у меня нет времени. Пока.

— Ну что ты заладил: пока, пока! Задержись на минутку, только на минутку.

— Пока.

Что я делаю? Что происходит? Я совсем уже спятил? Внезапно я падаю на колени перед Маурицио, я — интеллигент, деятель культуры, будущий режиссер, стою на коленях перед белобрысым молокососом. Со слезами в глазах я надрывно взываю к нему: — Маурицио, ты не можешь так уйти. Прости меня, я больше ничего не скажу, возьми деньги и прости меня.

Стоя на коленях, пытаюсь вложить ему в руки пачку. Но ладонь не сжимается, деньги падают и разлетаются по полу. Лихорадочно ползаю на четвереньках вокруг ног Маурицио и собираю банкноты. Едва не касаюсь лбом его ботинок; еще немного — и я коснусь их губами. И тут происходит невозможное. Я тянусь за купюрой, лежащей у его правой ноги, и не знаю уж, намеренно или случайно, действительно касаюсь на миг губами носка ботинка. Никогда еще я не падал так "низко"; на этот раз не только в переносном смысле. Наконец я подбираю все бумажки, встаю, с трудом переводя дыхание, и следом за Маурицио иду в кабинет. Он, по обыкновению, разваливается в кресле. Протягиваю ему деньги, он снова кладет их в карман, не глядя. Я потрясен открытием новой, неслыханной грани моей ущербности: пытаюсь вернуться хотя бы к прежним отношениям между нижестоящим и вышестоящим, пусть унизительным, зато без всяких физиологических переборов. С деланной непринужденностью я восклицаю: — Ну что, с деньгами мы разобрались, теперь можно и о сценарии потолковать.

А клоню я все к тому же: как бы, улучив подходящий момент, взгромоздиться "над" Маурицио. Чувствую, что нуждаюсь в этом как никогда, именно теперь, после того как окинул взглядом пропасть, в которую могла бы низвергнуть меня моя ущербность. И вот я приступаю к осуществлению заранее обдуманного плана: — Должен тебе признаться, что продвинулся не слишком далеко. Более того: я застопорился.

— В чем же заминка? — Чтобы сдвинуться с мертвой точки, мне нужны кое-какие дополнительные сведения.

— О чем? — Например, о тебе. Ведь ты выступаешь прототипом Родольфо, а я почти ничего о тебе не знаю.

— А может, и знать-то нечего.

— Может, и нечего. Только я все равно хотел бы задать тебе пару вопросов.

Мгновение Маурицио молчит, затем снисходит: — Валяй.

— Начнем с твоего отца. Чем он занимается? — Строительством.

— У него что, свой строительный трест? — Типа того.

— Сколько ему? — Между сорока и пятьюдесятью.

— А как он выглядит? — Высокий, симпатичный шатен, спортивного сложения, легкий на подъем, с деловой хваткой.

— Что еще? — Еще? Даже не знаю. Обожает футбол.

— А твоя мать, какая она? — Настоящая красавица: высокая фигуристая блондинка с голубыми глазами.

— Сколько ей лет? — Примерно столько же, сколько и отцу. Они ровесники.

— Твои родители любят друг друга? — Думаю, да.

— А как ты думаешь, они когда-нибудь изменяли друг другу? Маурицио надолго замолкает, и я уже начинаю побаиваться, что он не ответит. И впрямь, в конце концов он говорит: — Вопрос довольно деликатный.

— Можешь не отвечать.

Снова молчание.

— Насколько я могу судить, они друг другу верны. Хотя честно говоря, никогда об этом не думал.

— Значит, по-твоему, это счастливый брак? — Видимо, да.

— Твои родители обвенчаны? — Да.

— Они верующие? — Как и все.

— То есть? — Постольку — поскольку.

— Они тебя любят? — Конечно.

— Очень? — Очень.

— Тебе когда-нибудь в чем-то отказывали? — Нет.

— В общем, у тебя было счастливое детство? — Без сомнения.

— Ты откровенен с родителями? — Нет.

— Почему? — Так.

— Но вы общаетесь? — Только за столом.

— И о чем вы говорите? — О всякой ерунде.

— Например? — Ведем мещанские разговоры.

— Что значит "мещанские разговоры"? — Ну, говорим о том, что купили и что хотели бы купить, о погоде, о друзьях, о родственниках и знакомых. Иногда мы говорим о том, что новенького можно увидеть в театрах, кино и так далее.

— Это и есть мещанские разговоры? — Да.

— Чем же они отличаются от революционных разговоров? — В революционных разговорах речь идет о революции.

— Всегда? — Всегда — прямо или косвенно.

— Ясно. Ты в семье единственный ребенок? — Нет, у меня две сестры.

— Как их зовут? — Патриция и Фьямметта.

— Сколько им лет? — Одной восемнадцать, другой двадцать два.

— Они входят в группу? — Нет, не входят, они такие же буржуазки, как и родители.

— Хорошо, скажи, а в чем ты мог бы упрекнуть родителей и сестер? — Я? Ни в чем.

— Стало быть, в некотором смысле ты считаешь их идеальными? — Вовсе нет. С чего это вдруг? Идеальных людей вообще не существует.

— Однако тебе не в чем их упрекнуть. Идеальность в том и состоит, что человек или вещь не обнаруживают никаких недостатков, следовательно, не вызывают никаких упреков.

— В этом смысле я еще мог бы считать их идеальными. Но только в этом.

— Ловко! С одной стороны, ты считаешь их идеальными, а с другой — хочешь, чтобы они лишились всего, что имеют, стали нищими и очутились на дне общества. Короче говоря, ты хотел бы их уничтожить.

Маурицио спокойно отвечает: — Я считаю их идеальными по меркам буржуазных идеалов. В более же широком, революционном плане они, конечно, не могут не быть, как ты выражаешься, уничтоженными.

— Итак, твои родители и сестры идеальны по меркам буржуазных идеалов. С буржуазной точки зрения, у них нет недостатков. Скажи, а что, собственно, ты понимаешь под словом "буржуазия"? — Буржуазия — это класс, обладающий собственностью на средства производства.

— Насколько я понимаю, в революционном смысле такой ответ является идеальным, не так ли? — Это марксистское определение.

— Значит, повторив его, ты тоже становишься идеальным, не так ли? Маурицио морщит нос, видимо, чувствуя подвох. Затем, в глубине души, решает: что бы я ни говорил, что бы ни делал, это не имеет ровным счетом никакого значения по той простой причине, что он находится "сверху", а я "снизу".