Современная румынская пьеса - Лучия Деметриус

М а н о л е. Слушаю.

К л а у д и я. Таким образом, то, что ты называешь любовью, было в твоей жизни только шпорами для воображения и мироощущения, а не смыслом существования и не исполнением желания. Я это поняла и приняла.

М а н о л е. Сколько смирения!

К л а у д и я. Все же мне понадобились годы, чтобы прийти к этому. А теперь ты болен. Болен сильнее, чем признался мне. Разве не так?

Маноле кивает.

Ты не можешь больше работать. Ты смотришь вокруг себя и обнаруживаешь, что ты одинок. Для тебя всегда было привычным чувствовать свои руки занятыми. Сейчас ты хочешь опереться хоть на что-то и не находишь ничего. Тебе страшно. За что тебе ухватиться?

М а н о л е (возбужденно). Откуда ты знаешь, что…

К л а у д и я. Что?

М а н о л е. Я думал, ты говоришь о пропасти.

К л а у д и я. О какой пропасти?

М а н о л е. Нет, ничего. Продолжай. До некоторой степени ты права.

К л а у д и я. Только до некоторой степени? И тогда ты пытаешься привязать к себе понадежнее Клаудию. Ты предлагаешь ей замужество, крепко, суеверно, наивно веруя в солидный институт брака. Верно?

М а н о л е. Верно. Но она не соглашается.

К л а у д и я. Не соглашается потому, что этот твой жест кажется ей условным и несущественным. Даже немного смешным, как все чрезмерное. Она убедилась, что для тебя важно, чтобы она была рядом с тобой. И согласилась без колебаний. Может быть, отказываясь от возможности составить счастье другого человека. И самой обрести покой, в котором нуждается, потому что уже не молода. И вот она видит… Я идиотски чувствительна… Видит, что совершенно не нужна…

М а н о л е. Что ты хочешь сказать?

К л а у д и я. Что я не могу больше помочь тебе, что не имеет никакого смысла мне оставаться здесь, потому что… я не существую больше для тебя, Ман. Я только тень того, что было. (С отчаянием.) Почему ты молчишь? Я права?

М а н о л е (после долгого молчания). Удивительно, какая у тебя интуиция. Но дела обстоят гораздо хуже и совсем иначе, чем ты думаешь, Клаудия. Знаешь ли, что иногда мне кажется, будто ни ты и ничто другое в действительности не существует? Меня охватывает ужасное беспокойство, и вдруг я с изумлением вижу, в самом прямом смысле вижу, как мир распадается, трещит, раскалывается, словно земная кора под ударами землетрясения, становится все тоньше и тоньше и под ней появляется…

К л а у д и я (в ужасе). Ман!

М а н о л е. И все-таки я не безумен. Я контролирую себя. Но в те минуты, когда все бежит и разрушается, уступая место какой-то другой реальности, я уже не я. Понимаешь, в жизни я не бывал болен, никогда не думал о смерти или если думал, то это было страшным опьянением гордыней — что, мол, эти руки непобедимы, что я творю ими жизнь, что под их тяжестью смерть гибнет, бежит, не знаю куда. И вдруг… (Пауза.) Я сам себе противен! Не уходи, Клаудия. Раз я не могу работать, то лишь ты дашь мне уверенность, непосредственную точку опоры, в надежность которой я верю… Влад… (Жест отчаяния.)

К л а у д и я (с невыразимой нежностью прижимает голову Маноле к груди). Хорошо, я не уйду, Ман.

Маноле берет ее руку и прижимает к своему лицу. С листком бумаги в руке торопливо и весело влетает  К р и с т и н а.

К р и с т и н а. Готово! (Увидев их, смущается.) Я… Я забыла черновик. (Хочет уйти.)

К л а у д и я (приходя в себя). Постой, Кристина! (Маноле.) Тебе нужен черновик?

М а н о л е. На что он мне? (Протягивает руку за бумагой.) Благодарю. Подпишем. (Ставит подпись.)

К р и с т и н а (с энтузиазмом). Это великолепно, маэстро.

К л а у д и я (чтобы поддержать разговор). Это что, статья?

М а н о л е. Открытое письмо для печати. В связи с Женевским совещанием. (Кристине.) Как вы условились? За ним пришлют?

К р и с т и н а. Да. Но господин Влад отправляется в город. Сказать ему?

М а н о л е. Хорошо.

К р и с т и н а (в глубине сада, за сцену). Господин Влад!

М а н о л е (опять беря альбом). Ладно, Кристина, а сейчас снова займи свое место.

Кристина садится. Маноле начинает рисовать. Клаудия смотрит на них, потом раскрывает книгу.

В л а д (входя, оглядывает все). Ты меня звал?

М а н о л е. Будь добр, раз ты едешь в город, забрось этот текст в редакцию.

В л а д (беря конверт). «Открытое письмо людям искусства всего мира». Что это, манифест? (Смеется.)

М а н о л е. Что ты скалишься?

В л а д. Таков уж я. Если не косноязычу, то скалюсь. (Идя к выходу мимо Кристины.) Почему ты не села в профиль, чтобы были видны твои грудки? Они недурны. Ты заметил, папа? (Уходит.)

М а н о л е (яростно). Влад!

К л а у д и я. Успокойся, Ман. Это грубая шутка, и только.

М а н о л е (указывает на Кристину, которая готова расплакаться). Посмотри на нее.

К л а у д и я (Кристине). А ты чего сидишь с похоронным видом? Полагаю, в твоем возрасте глупости тебе уже говорили. Не нужно их подчеркивать.

К р и с т и н а (плаксивым детским голосом). Да, вы ничего не знаете…

М а н о л е (яростно). Чего не знаю? Он к тебе пристает? Не дает покоя? Не осмелился ли приставать к тебе?

К л а у д и я (с мягкой иронией). Ман, не так пылко.

М а н о л е (глядит на нее. Пожимает плечами, Кристине, более спокойно). Ну?

К р и с т и н а. Если б только эти шутки… Мальчишки в школе с их шуточками просветили. Но он считает меня дурой и все время издевается надо мной. Он ненавидит меня, оскорбляет, называет гусыней…

М а н о л е (смягчаясь, хохочет). Ненавидит? Какая жестокая драма происходит в этом доме! (Вновь берется за работу.) Подними немного голову.

К р и с т и н а. Он считает себя выше всех. Даже выше… (Испуганно умолкает.)

М а н о л е (которого ничуть не интересует, выше кого считает себя его сын). Так что излишней симпатии, насколько я понял, ты к нему не испытываешь.

Клаудия внимательно следит за этой сценой.

К р и с т и н а. Хотите, я скажу вам правду? Терпеть его не могу!

М а н о л е (восхищенно). Какая мстительная! Да ты опасное существо!

К р и с т и н а. Тома… (Поясняя.) Мы с ним на «ты»… Он совсем другой. Он мой лучший друг. Решал мне задачи по математике, а я носила его стихи одной девочке из десятого класса, в которую он был влюблен.

К л а у д и я (немного раздраженно, Ману). À propos[7], когда возвращается Тома?

М а н о л е (поглощен рисунком). Не сиди столбом. (Клаудии.) Не знаю, кажется, на днях.

К р и с т и н а. В будущую субботу. А в газете написано: первым закончил институт.

К л а у д и я. Да, профессор Димитру говорил мне о нем, как о надежде в области математики или…

К р и с т и н а. Нет, в атомной физике.

М а н о л е. Когда я уезжал за границу, он был еще долговязым подростком, нескладным и в прыщах. Целыми днями сидел, уткнув нос в книгу, но я не подозревал, что он, сверх того, и стихи пишет.

К р и с т и н а. О, стихов он уже давно не пишет. Стал серьезным человеком. Он, когда уезжал