Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

Петр Луцик, Алексей Саморядов. Дюба́-дюба́

Часть первая

«Буря началась!» —

Грабитель на дороге.

Предостерег меня.

Бусон. Из японской поэзии XVIII века

I

Звезды так расположились, Андрей Плетнев не пошел под землю, в метро, а свернул зачем-то в сухую, криво скатывающуюся вниз улицу, где снег под стеной лежалый, угольный, где на голых яблонях, на крышах — свинцовая зимняя пыль, где ветер апрельский такой сладкий, такой тоскливый... И пришел вдруг на Казанский вокзал.

Навстречу ему из темноты вышел тотчас высокий парень в шубе и спросил закурить, Андрей дал.

— Слушай, брат, а не знаешь, где здесь водки достать можно? — тут же снова спросил парень.

— Да бог его знает, — Андрей с интересом оглядел его косматую не по плечу шубу и маленькую, острую, как заточенный карандаш, голову. — Ты спроси у таксистов, а я не здешний.

— Не здешний? Погоди, постой! А куда едешь, не в Казань?

— Нет, — Андрей снова остановился, вгляделся внимательно в его острое костлявое лицо.

— А куда? — парень смотрел просто и нагло, правой рукой все шарил что-то в кармане.

— Никуда я не еду, — Андрей снова пошел, боком.

— А говоришь не здешний. Погоди, постой, — он опять догнал Андрея. — Ну не может быть. А? Ты посмотри, сколько окон горит. Ведь варят же, сволочи, самогон!

— Не знаю... — уже хмуро и резко ответил Андрей, отступая, он все косился на его правую руку.

— Постой, поговорим!

— Некогда мне...

— А ты не бойся!

— Я не боюсь, — Андрей встал, выпрямился, вынул руки. — Ну чего надо?

Парень засмеялся и достал наконец из правого кармана нож. Они стояли в тени за камерами хранения, под мостом. В нескольких шагах горели фонари, ходили с чемоданами люди.

— Чего ты... — Андрей глядел на нож.

— А ты не бойся! На! — он сунул ему финку.

Андрей отшатнулся.

— Ну на! Посмотри! — он шел за шатавшимся Андреем, тыча ему в лицо ножом. — Ну на! За червонец отдам.

— Не нужно, — Андрей выбежал на свет, пошел резко прочь.

— Ну пригодится же, на! — кричал парень ему вслед. — Пожалеешь!

Но он вошел уже через высокие двери в вокзал, люди с чемоданами, узлами, шедшие сплошным медленным потоком, подхватили, повлекли его с собой, и он пошел вместе со всеми, медленно, мимо колонн, киосков, мимо маленькой статуи вождя в другую, огромную залу, полную, забитую людьми. Они шли, останавливались, натыкаясь на передних, задние толкали их в спины, снова шли куда-то влево, все хмурые, суровые, наконец встали совсем. Андрей, опомнившись, попробовал протиснуться назад, к выходу, но не смог даже повернуться. Все снова двинулись, пошли, и его, упиравшегося, оттеснили к стене.

Со всей страны согнали сюда людей, они стояли, сидели на своих мешках, обнявшись, положив головы друг другу на колени, ждали, спали вповалку за киосками и молчали все.

И всех старух согнали сюда. С мешками и узлами нескончаемой вереницей пробирались они по кругу, а в кругу, на полу, сидели бритые солдаты в шинелях и майор курил среди них в рукав. И всех детей согнали сюда. Они лежали на газетах у стены, и цыгане, перешагивая через лежавших, искали кого-то... А вверху, в тусклом желтом свете, высоко-высоко, как на небе, улыбались золотые колхозники, раскинувшие в полнеба красные флаги.

Вдруг все заговорило, загудело вокруг Андрея.

— Поезд, наш поезд! — закричали разом в разных концах зала. — Пропустите нас, наш поезд!

Зал качнулся, люди, поднимавшие чемоданы и вьюки, двинулись все влево, отхлынули и также все, сминая друг друга, вправо. Андрея ударили чем-то тупым, он упал, встал тут же, и его понесло куда-то вперед.

— Дети! Осторожно, дети! — истошно закричали впереди.

— И у нас дети! Осторожно, дети! — тотчас завопили сзади, и, перекрывая шум, где-то завизжал ребенок.

Какой-то человек, смеясь, выбирался на четвереньках из-под их ног к стене, но тут вдруг передние встали, и Андрей с десятком старух, сбитые задними, все полетели на пол, на колени. Где-то лопнуло стекло.

— Сволочи! Что с людьми делают! — закричали ему в ухо.

— Поезд. У нас поезд уходит!

Больше он не сопротивлялся, стараясь только устоять на ногах...

На перроне он отскочил в сторону, едва выбравшись из толпы, отошел подальше от бегущих к поезду, принялся отряхивать брюки.

— Плетнев! Андрюха! — закричали справа, и оттуда же, где у оконных ниш стояли люди, отделился парень, пошел к нему.

Андрей глядел на него недоверчиво, хмуро, но, разглядев, улыбнулся. Они сошлись, пожали руки, отошли к стене, к вещам, встали, закурив.

Парень был высок, строен, из-под лисьей шапки его выбивался светлый чуб. На нем был белый затертый на локтях кавалерийский полушубок, под ним в расстегнутом вороте рубахи крепкая шея, на ногах — высокие рыжие сапоги на каблуках.

— Так ты не домой разве? — все спрашивал он.

— Да нет, шел вот мимо... — Андрей оглянулся.

Люди по-прежнему рвались с криком из узких дверей вокзала.

— Гляди, что делается. Сколько людей, — сказал он.

— Да здесь всегда так, — засмеялся парень. — А ты что же, учишься?

— Да... вроде того. Ты на «Южный Урал» или на пятый?

— На наш, на «Урал». Подадут уж скоро. А чего, кино будешь снимать или как артист?

— Нет, я сценарист. Я только придумываю все. А делают другие. Дауны делают.

— Кто?

— Дебилы.

— Что, все дебилы?

— Ну не все, конечно, но очень много. А может, я сам такой, дебил. Ты лучше скажи, что нового слышно в Оренбурге?

— Да чего там слышно. Ничего не слышно. Пусто. Водки нет, ничего нет. Все ходят, косятся друг на друга, — он плюнул, открыл сумку, стоявшую на подоконнике, достал ситро, развернул курицу, разложил нарезанное сало, яички.

— А в Москве чего? — Андрей с удовольствием следил за приготовлениями.

— Да к брату приезжал, думал устроиться. Он в колонне здесь работает. Ну Саня, он в семнадцатой школе учился, лет на семь старше тебя. Ну рыжеватый такой.

— Не помню. Ну и как?

— Да