Герда - Эдуард Веркин

Правильный телефон, если упадет, найти будет просто.

Один недостаток, экран слишком маленький и темный, не подсвечивается изнутри, и трудно на нем что-то разобрать, вот сейчас я совсем ничего не мог разобрать – есть связь – нет связи, вертел и так и сяк, и ничего.

– Побежали, – прошептала Алька. – Побежали.

Видимо, это было третьей ошибкой.

Надо идти навстречу, потом я понял. Это была простая, незамысловатая схема, по которой работают все хищники. Один загоняет, другие дожидаются в засаде… Я его и не заметил даже. Слева, на краю зрения мелькнуло, и я упал.

Не понял как. Просто колени подогнулись, и я ухнул лицом в землю. Меня ударили трубой, куда-то в область загривка. Сильно так ударили и, видимо, умело, так что я не успел почувствовать боль. Просто падение и темнота.

Открыл глаза.

Кричала Алька.

Громко. Визжала еще. Только не так, как обычно она визжит, а…

По-настоящему. С ужасом.

Я перевернулся на бок и сел, попробовал повернуть голову, чтобы увидеть Альку, но шея совсем крутилась. Увидел.

Я увидел и начал подниматься, потому что это было…

Они. Один держал за руку Альку. А она пыталась вырваться, дергаясь чуть ли не с разбега. Кричала.

А остальные стояли, смотрели на нее. Я вдруг понял, что им совсем не нужны деньги. Телефоны. Шмотки. Это было другое совсем, это было уже за жизнь, если я сейчас не поднимусь, мы не будем жить. Мы умрем. Нас убьют. Потом оттащат к лесу, бросят в канаву и засыплют мусором, и нас уже не найдут. Потому что сломался автобус. Потому что тетка крикнула на Мишку, и он не успел сказать, что сюда нельзя ходить…

Стечение обстоятельств. Невезение. Смерть.

Они стояли и смотрели. Обычные такие бомжи, я иногда таких видел, на вокзале, или на улице, они мне всегда казались какими-то пришельцами, чужаками, выброшенными на землю с альфы Центавра.

Я попробовал подняться. Ближний ко мне повернулся, я успел заметить в его руках обрезок ржавой трубы, потом эта труба угодила мне в плечо и в подбородок, я упал снова.

Тут же сверху навалилось что-то, теплое и вонючее, тяжелое, я попробовал дернуться и не смог сдвинуться. Рванулся и никак, точно меня вдавили в трясину.

Заорал и почти сразу начал задыхаться.

От того, что мне давили локтем на горло, а больше, наверное, от вони. Она была нечеловеческая, медвежья, я слышал такую в зоопарке, наверное, самый отвратительный запах, в пять раз хуже дохлой кошки.

Он оказался неожиданно сильным. Я никак не мог его скинуть с себя, как ни старался, видимо, у него была борцовская практика. Плюс подлый прием грязной уличной драки – коленом он умудрялся давить мне в пах.

Больно. Так не было больно никогда в жизни, даже когда мне вырезали без наркоза вросший фурункул. А тогда я плакал.

Я и сейчас плакал, только не от боли, а от бессилия. От ярости.

Слышал, как кричала Алька.

Нет. Нет, нет. Не надо. Не надо.

Он давил. На горло. С удовольствием. С желанием убить, иначе так не давят.

Хуже всего была безнадега. Я понимал, что это все. Что я не поднимусь. Что бордовое марево уже начало растекаться перед глазами, и я чувствовал, как уходит желание жить. Я успокаивался.

И в этом спокойствии, в затухающем пульсе я смог разглядеть его лицо. Загорелое, в крупных черных точках, с желтыми глазами и с грязными железными зубами, со слюной, которая стекала у него по подбородку и капала прямо мне на лоб.

Всё.

Алька. Твари.

Всё.

Локоть убрался с моего горла. В мозгу у меня прояснилось, и я увидел, как в глазах бомжа вспыхнула боль. Зрачки разбежались в стороны, почернели, бомж отвалился в сторону и пополз. Странно так, ногами вперед, на брюхе, в траву, цепляясь пальцами за землю, точно его кто-то тащил, рывками, как бы заглатывая.

Как в фильме ужасов. Но он мне был совсем не интересен, я снова смог осмотреться, я дотянулся до трубы и стиснул ее.

Теперь у меня в руках было оружие. И я знал, что я его использую.

Бомж прижимал Альку к земле, левой рукой держал ее запястья, правой пытался сорвать куртку, а двое так же безразлично смотрели. Не помогали, точно зная, что и один с ней справится. Молча.

Только сейчас я понял, что они молчали. Вообще ни звука не издавали, из звуков были только крики Альки, но они их, кажется, не напрягали, глушь, кричи не кричи, ничего не выкричишь.

Я захрипел и пополз на помощь. Бомжи отступили, а тот, что давил Альку, повернулся в мою сторону и распрямился, отпустив Алькины руки.

Что-то серое пролетело мимо меня.

Пес.

Собака.

Вцепилась в руку бомжа, увела его в сторону, уронила, стащила с Альки. Алька поползла к забору.

Бомж попытался подняться, однако собака не позволила этого сделать. Едва он чуть приподнялся, собака уложила его обратно. Укус в лодыжку, укус в другую, в колено, все.

Следующий.

Быстро, почти незаметно для глаза, смыкались челюсти, клыки рвали одежду, кожу и мясо, и бомж послушно сжимался в комок, пряча голову, руки и ноги, подставляя спину. Тогда собака отставала и возвращалась к другому, к тому, кто осмеливался пошевелиться. И снова челюсти. И зубы. И все это молча.

Остальные исчезли, только что были – и все, пустота.

Алька выла. Сидела и выла, вытирая о землю руки.

Я поднялся на ноги. Качало. Перед глазами рассыпались искрами радужные пузыри. Собака замерла. Как выключилась. Стояла, чуть подрагивая передней правой лапой. Дышала ровно и сосредоточенно, и было видно, что шутить с ней не стоит.

Породистая. Я не очень хорошо понимал в собаках, мог отличить овчарку от дога, ну и спаниель еще. Эта была из других. Не охотничья, не служебная. Бойцовская. Массивная голова с косыми монгольскими скулами, небольшие круглые глаза ярко-синего цвета, оборванные уши. Шея.

Шея была выдающаяся, толщиной, как мне показалось, со всю остальную собаку, если не толще.

Грудь широкая. Лапы мощные.

Зубы.

Собака-убийца. Крупная, выше колена. Худая. Не сама по себе худая, а отощавшая скорее. Ребра проглядывали. И вообще, запущенная, грязная, в репьях.

Она стояла рядом со мной, дышала быстро, громко, но язык не вываливался. Смотрела рассеянным взглядом, не на нас, а как бы мимо, скользя, устало, как смотрят все большие псы на малознакомых людей.

Потом села и зевнула.

Лучшая собака в мире.