Последний орк - Сильвана Де Мари

Капитан задержался в Малавенто почти на два года. До прибытия наемников орки регулярно наведывались в эти места, разрушая и грабя все, что попадалось им под руку, и потом снова исчезали по ту сторону Черной реки.

— Они идут вперед постепенно, шаг за шагом, им спешить некуда — это их тактика, — заметил Лизентрайль. — Они уже захватили Бонавенто, теперь готовятся к атаке на Малавенто. Если никто их не остановит, то рано или поздно они доберутся до Далигара. Эй, капитан, знаешь, что место, где я родился, теперь принадлежит оркам? Деревня называлась Понтетремуло и стояла на берегу Черной реки. Мы буквально тонули в овцах. Казалось, кругом лежит снег — столько у нас было овец. Поэтому мы были деревней пергамента. Мы выделывали пергамент, наши торговцы наполняли им заплечные корзины и шли продавать. Теперь мы никто. Нас вообще больше нет…

Когда прошел слух о прибытии солдат, орки прекратили свои регулярные набеги; в течение первого года наемники встретились с ними всего один раз.

В начале осени, в первых лучах ясной и холодной зари, капитан со своими солдатами неожиданно вышел к ферме, которая была разграблена орками. Мужчины, взявшие в руки косы, мотыги и вилы, чтобы хоть ненадолго защитить свои дома и дать своим семьям время убежать, были зверски убиты. Женщины и дети спаслись и пришли, почти теряя разум от ужаса и боли, просить помощи у наемников. К тому моменту, как солдаты ворвались в эти странные, заросшие травой лачуги, орки уже напились и уснули вповалку прямо на земляном полу, устав после тяжкой ночи упоения кровью и разрушением. Трупы жителей деревни, убитых орками, теперь чередовались с трупами самих орков, убитых солдатами Ранкстрайла. Многие лежали в собственной рвоте, смешавшейся с пролитым вином и кровью зарезанных людей.

— Кто-то всегда просыпается позже других, — сказал Лизентрайль. — Этих никто не предупредил, что веселое житье закончилось.

Это больше походило на забой скота, чем на сражение: они просто перебили орков, не давая им времени прийти в себя и взяться за оружие. Ранкстрайл с беспокойством вспомнил клятву, данную Авроре, и на мгновение задумался, не нарушил ли он ее, перерезав пьяных орков; потом посмотрел на то, что осталось от хозяев фермы, и стряхнул с себя эти мысли, как докучливую помеху. Кто убивал, того ждала смерть. Кто приходил с мечом, от меча и погибал.

Когда бойня осталась позади, Ранкстрайл склонился над мертвыми. Впервые в жизни он видел орков. Странное чувство сдавило его грудь — и пустота и тяжесть одновременно, словно его тошнило, но никак не могло вырвать.

Он протянул руку и медленно, словно опасаясь нападения или какой-нибудь заразы, дотронулся до шлема мертвого орка. Это был даже не шлем, а что-то вроде кожаного колпака с приклепанными к нему металлическими накладками — ржавыми железными пластинами и кусками меди и бронзы, когда-то явно украшавшими ворота и двери, так как на них еще виднелись следы петель. Колпак сидел низко, закрывая лицо почти до самого рта. Рядом с отверстиями для глаз и носа маска была украшена кусками звериных шкур и волчьими зубами, что придавало ей устрашающий, дикий вид, так же как и развевавшиеся по бокам фалды из кожи и меха с прикрепленными к ним огромными, вероятно медвежьими, когтями. Орки никогда не снимали свои жуткие шлемы, даже когда ели или спали.

Капитан глубоко вдохнул, потом взял шлем двумя руками и снял его с головы убитого. Под ним было страшное, кривое лицо, как ему показалось, покрытое шерстью, с клыками разного размера. На лбу виднелись небольшие чешуйки, как на хвостах ящериц, уложенные одна к другой, будто мозаика. Капитан с облегчением выдохнул.

— В них нет ничего человеческого, — заявил он, — только шкуры, клыки и змеиные хвосты. Это полузверь-получеловек.

— Нет, капитан, — возразил Лизентрайль, — это действительно всего лишь звериные шкуры, клыки и хвосты. Орки наклеивают себе на лицо клыки, шерсть и хвосты ящериц или скорпионов. Но безо всего этого они не слишком отличаются от нас. Смотри.

Капрал не без труда отодрал куски шкур, клыки и чешую. Они были настолько хорошо приклеены, что в некоторых местах сдирались вместе с кожей. Под ними оказалось квадратное лицо с плоскими скулами. Грубая кожа поднималась кое-где твердыми неровными буграми, разделенными розоватыми бороздами; лицо оказалось чересчур землистого и свинцового цвета — куда более насыщенного, чем обычно бывает у мертвых.

— Эта дрянь была приклеена. Не знаю чем, может, смесью прогорклого масла и кипящей смолы. Должно быть, это адская боль — мазать такое себе на рожу, но первое правило орков — не чувствовать боли. Второе — любить смерть, не только чужую, но и свою. Орк рад быть убитым — хоть в чем-то мы с ними сходимся. Лучше подохнуть, чем жить, как они. Что касается масок, налепленных на рожу, то у каждого племени свое сочетание и свой узор. Видишь того? Хвосты ящерицы, когти и барсучья шкура — он из того же рода.

— Но они другие, — стоял на своем капитан, — какие-то странные.

— Не такие уж они и странные.

— Еще какие странные! Их кожа намного толще нашей. Они другие. Не такие, как мы. И дело не только в ободранной коже.

— У них такая же кожа, какая была бы у тебя, капитан, если бы тебе каждые три месяца обваривали ее смолой. И потом, так как они вечно ходят с этой гадостью на лицах, их выражение никогда не меняется, и рожи у них отвисают, как у придурков. Знаешь, если не пользоваться рукой лет двадцать, то она высохнет и потеряет всю силу, ты и ореха поднять не сможешь. Так и у них.