В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

Это было для Володьки нечто новое и непонятное. Какой молебен, когда он пришел учиться грамоте, писать и читать!

Весь молебен Володька прослушал рассеянно — все ожидал, когда же учить начнут. Наконец разошлись по классам. Учительница, Вера Павловна, посадила Володьку на первую парту. Весь первый урок она вызывала учеников и знакомилась с ними. На второй урок явился священник, отец Михаил, батюшка. Урок назывался «закон божий».

Батюшка чинно сел и по журналу стал вызывать учеников к столу.

— Павлов Николай, подойди сюда.

Мальчик подошел смело.

— Какие молитвы знаешь?

Мальчик ответил не робея:

— Я ведь еще в школе не учился, а только пришел. А раньше нам некогда было молитвы читать, мы с тятькой работали. Я коней гонял и землю возил.

— Это все понятно! — строго сказал батюшка. — А разве тебя мать молитвам никогда не обучала?

— Ей некогда нас обучать-то было. Нас много, да все на работах.

— Плохо, — сказал батюшка. — Садись.

Скоро очередь дошла до Володьки.

— Ну, а ты, Владимир, какую молитву знаешь? — спросил батюшка.

Володька сразу вспомнил, как они с Гришей когда-то изучали рождественский псалом, и ответил:

— Знаю «Рождество твое…»

— А что это такое — «рождество твое»? — спросил строго батюшка.

— А это когда Христа славят. — И Володька сначала рассказал, чему их с Гришей монах в ночлежке научил, а потом и запел в полный голос.

Весь класс расхохотался. Батюшка разозлился, замахал на Володьку руками. Ребята еще больше расходились. Не будучи в силах унять учеников, отец Михаил вышел из класса. Володька стоял растерянный — он не понял, почему ребята смеются, почему неожиданно закончился урок.

Так началась новая жизнь Володьки, учение в школе.

Ёлка

Зима на Урале и в Сибири длинная, конца-краю ей нет. Длинны ее ночи, от начала темноты до утреннего рассвета больше полусуток. Метелица охапками хватает снег с крыш, безжалостно бросает на землю, снова поднимает столбом на крышу или гонит этот снежный самум в одурелой скачке вдоль улицы, тычется в дома, в заборы, как бы проверяя, есть ли еще свободная, незаметенная щель.

Горюет богатей-кулак: времечко золотое пропадает, прибыль не множится. Шутка ли дело: стены в переполненных амбарах ломятся, хлеб в цене, а тут со двора не вылезешь!

Горе, горе-горькое нищете-бедноте. Единственное спасение — на печке, да и там терпежу нет, ребятишки малые пищат:

— Тятька, холодно! Подбрось дровишки в печку, холодно!

— Да нет, детки, больше дровишек-то, все спалил. Вот утро настанет, може пурга пройдет — съезжу на саночках на Лысенькую горочку. Нарублю хворосту, привезу, натоплю пожарче — вот тогда и отогреемся. А пока жмитесь плотнее друг к дружке, може и теплее будет, согреетесь.

— Тятька, есть хочется, хлебушка дай кусочек маленький… Есть хочется… холодно…

— Молчите, детки… Утром зайду к хозяину, може даст под оброк еще муки с полпуда — вот напечем тогда лепешек.

И так день, вечер и ночь, нет конца беспощадной, горькой нищете.

Иван Фирсов, батрак, до срока ушел от хозяина — кулака Лезина. Виновница всему жена Марфа: по осень на поденной у кулаков конопли мяла на закуте, за баней, простудилась, будто и не долго хворала, а умерла. И оставила Ивану пятерых сироток ребят, мал-мала меньше. Куда от них денешься?

Нежданно-негаданно пришли к Ивану Фирсову гости. Кто бы это мог притти в лютую такую непогоду?

Долго открывал дверь — снегу до половины навалило.

— Здравствуй, Иван! Знать, не ждал гостей, коль так дверь-то приковал.

Фирсов пристально рассматривал посетителей. Потом от растерянности начал тыкаться из угла в угол по избе, отдернул пук соломы, которым было закрыто окно. Бледный свет ворвался в жилье, оконная дыра обозначилась в этой жалкой лачуге, как старушечий глаз с бельмом. Метелица со снегом ворвалась в избу.

— Зачем ты окно-то открыл? У тебя и так в хате мороз, ребятишки на печке замерзли. Закрой, свету хватит. Садись да лучше расскажи про свое житье-бытье.

Иван, успокоившись, сел к столу.

— А кто вы будете? Что-то я вас не узнаю. И, видно, малый-то — братан, схожи.

— Да, братья, сыны Ивана Петровича Каурова. Слыхал про такого?

— А, вон что… Как не слыхать! Слышал, знаю. За политику он у нас здесь находится. Хороший старик. Ну, как не знать Ивана Петровича! Косили мы елань, а он кусты обкашивал. Лето было гнилое, може слыхали — хлеб не доспел, не уродился. Ну вот, вытаскивал он из кустов сено-то на еланку в валы — в кустах-то ведь плохо сохнет. Смотрим, старик все ворошит, как бы помогая сохнуть, да и сена-то всего ничего — копен пять, не больше. Уж за обед время перешло, вдруг потянуло ветерком, дождь засобирался. Тут и прибегает к нам ваш-то старик и говорит: «Подмогните, дескать, с валов скопнить, в стожок сметать. Сено-то у меня все тут. Жаль, пропадет — дождь собирается. За трудовую помощь я, — говорит, — вас из рыбы ухой угощу. Вон в Баике мережи стоят». Ну, мой зять, Николай, да покойница Марфа — все втроем пошли и вмиг сгребли и сметали, а тут и дождь закапал. Мы в балаган, а Иван-то Петрович в лодку да к мережам. Не прошло и полчаса, смотрим — несет полное ведро карасей. «Нате, — говорит, — вот вам за труды. Спасибо, — говорит, — во-время помогли». Уж так мы рады были! Хозяин по бездорожью харч-то нам не вез, ну и выручил он нас, ваш-то отец, спасибо ему. Почитай, дня три питались ухой карасевой. — Иван тяжело вздохнул и проглотил слюну.

— Так, значит, хорошо знаете отца-то? Ну, а я Александр, а это вот Володька.

— Этого-то казачка знаю. Да и про тебя знаю. Что, дал бог, отпустили?

— Как видишь, явился. Так вот, Иван: прислал отец наш кое-что твоим ребятишкам. Старенькое, да все одеть еще можно. Да просил заходить — дело у него к вам есть.

Прикрытые тряпьем ребятишки на печи зашевелились все сразу, заверещали:

— Тять, мне!.. Тять, мне!..

Иван трясущимися руками стал развязывать узелок, но он ему не давался. Александр помог развязать, а детишки, вытягивая худенькие свои шеи, пытались с печи рассмотреть, что в узелке.

Возвращались Володька с братом домой молча. Да и трудно что-нибудь произнести — метель не дает.

С тех пор как появился в Тютнярах Александр, Володька от него не отходил ни на шаг. Точно чувствовал, что недолго пробудет с ним его старший брат…

Товарищи устроили Александру Каурову побег из ссылки в последний день навигации. Рассчитывали на