Галерея восковых фигур - Филип Пулман

Близнецам так и не рассказали, чем должны заняться Бенни с Громобоем, — на тот случай, если сестёр поймают и начнут пытать. Если они ничего не знают, так и признаваться им будет не в чем.

— Как Гарибальди и его «Красные рубашки», — напомнила Анджела, — сражавшиеся против австрийцев.

В гостиной дома Перетти на стене висела гравюра с портретом легендарного итальянского героя. Нельзя сказать, что близнецам было доподлинно известно о его подвигах, но они считали его очень храбрым и опасным.

Сейчас перед ними стояла задача, достойная великого соотечественника. Они медленно возвращались домой, переговариваясь вполголоса, иногда прислоняясь друг к дружке, как это бывало, если они что-то замышляли. Не один человек видел, как они суеверно скрещивают пальцы, планируя свои козни.

За ужином близнецы почти не замечали, что едят. Их мамаше пришлось стукнуть по столу и многозначительно протянуть руку к хлебному ножу, чтобы сестры вышли из задумчивости, охватившей обеих.

— Что случилось, девчонки? — бодро спросил их папаша.

— Ничего, — сказала Анджела.

— У них какие-то трудности, — сказал их брат Альф. — Уж я-то знаю.

— А вот и нет, — буркнула Зерлина.

— Ну что ж, если сейчас нет, то скоро появятся, — сказал другой брат близнецов, Джузеппе, или, для краткости, Джо. Как и отец, он торговал сушёными фруктами.

— Если они попадут в беду, я перережу им глотки, — пообещала мамаша, проверяя остроту лезвия хлебного ножа.

Большинство мужчин Перетти, родившихся в Лондоне, обычно ездили в Неаполь, чтобы обзавестись жёнами, поэтому мужья лучше владели английским языком, а их жёны — итальянским.

— Я сам их зарежу, — предложил Джузеппе. — Дай только срок. Послушай, Альф, не прогуляться ли нам вечерком? Может, выпьем с Орландо.

Близнецы почувствовали лёгкую дрожь волнения, и, поскольку были близнецами, каждая из них знала, что в эту минуту другая чувствует то же самое. Одна и та же коварная улыбочка появилась на их лицах, и они сосредоточенно принялись жевать лазанью.

* * *

Много позднее, когда на Ламбет спустилась ночная темнота, когда шипящие нефтяные фонари на рыночной площади были погашены, а на влажной брусчатке и грязных булыжниках отражался только лунный свет, две маленькие фигурки пробирались вдоль высокой зловещей тюремной стены.

Они низко наклонили головы, каждая прижимала к лицу большой белый носовой платок, и время от времени то одна, то другая принималась глухо рыдать или шмыгать носом.

Наконец они подошли к маленькой дубовой калитке, окованной железом, которая была устроена в больших и ещё плотнее окованных железом дубовых воротах, в замке повернулся ключ, и калитка со скрипом отворилась. Была полночь — час, когда происходила смена тюремного караула.

Маленькие фигурки снизу вверх жалостливо смотрели на первого человека, который вышел из ворот. Это был крупный, неповоротливый мужчина с седыми усами. Увидев перед собой двух крошек, на щёчках которых в свете луны блистали невинные младенческие слёзы, охранник остолбенел. Заплаканные девочки глядели на него с мольбой в глазах.

— В чём дело? — спросил он.

— Наш брат… — пропищала Анджела.

— Он здесь?

Анджела тоненько зарыдала и уткнулась лицом в носовой платок. Стражник неуверенно переступил с ноги на ногу, потому что тоже видел «Тропою примул» и, так же как Громобой, нашёл пьесу весьма трогательной.