Ниже бездны, выше облаков - Елена Шолохова

И затем, не обращая никакого внимания на Лукьянчикову, которая еле сдержалась, чтобы не разреветься, обратилась уже к Бородину:

– Антоша, ты заценил Олины старания?

Бородин промолчал, а Ольга, всхлипнув, выбежала из комнаты.

– Тебе обязательно надо было её обижать? – спросила я.

Запевалова уставилась на меня вопросительно, мол, кто там ещё осмелился вякнуть. Но тут и Бородин подал голос:

– Правда, Женька. Зачем ты так? Оля смотри как приготовилась, ждала тебя, а ты…

– Ах, какие вы у нас нежные! А ты, как её подруга, сама должна была сказать Лукьянчиковой, что она в этом стрёмном балахоне выглядит как тридцатилетняя тётка. Глупо, смешно и нелепо. Это я ещё молчу про чудовищный мейкап. Вот тебе, Бородин, скажи честно, понравилось?

– Ну… непривычно как-то, – замялся, смутившись, Бородин.

– Дипломат хренов. Да позорно это, а не непривычно, – резюмировала Женька.

Лопырёв весь разговор подхихикивал, а потом решил, видимо, тоже вставить свои пять копеек:

– А на каблуках она вообще как корова.

– Вот! – одобрила Запевалова.

– Антон, иди, – шепнула я Бородину, – пожалей Ольгу.

– Да я не знаю…

– Сходи, сходи, – согласилась Запевалова. – А то нам дело обсуждать надо, нет времени её истерики пережидать.

– А чего я-то? – неожиданно возмутился Бородин.

– Ну а кто виновник всего? Не ради нас ведь она так себя изуродовала, а ради тебя, так что вся ответственность – на твои плечи, – Запевалова почти смеялась.

Бородин, и сам красный под стать Ольге, сердито буркнул:

– Я к ней пойду. Но только не надо всякую ерунду про меня сочинять.

Буквально через пять секунд он вернулся и сказал, что Лукьянчикова закрылась в ванной и его не пустила. А ещё минут через десять пришла и сама Ольга. Всю косметику она смыла, волосы собрала в пучок и переоделась в домашние штаны и футболку. Лицо было красным и припухшим, сразу видно, что она долго рыдала.

– Оль, ты что, обиделась на меня? – невинно спросила Запевалова.

Лукьянчикова мотнула головой.

– Ну и ладненько. Можем приступать к нашему главному вопросу – как мы накажем Расходникова.

– За это не мешает и по бокальчику, – воскликнул Лопырёв, даже не скрывая радости.

Он откупорил бутылку и наполнил бокалы.

Пить вино Запевалова, как и раньше, отказалась, я сначала тоже не стала. Но, только речь снова зашла о Диме, меня сразу кинуло в жар. Я, наверное, покраснела сильнее, чем Ольга, когда её позорила Запевалова. Руки стали непослушными, движения неловкими. И ещё этот внутренний мандраж, будь он неладен! Я запаниковала, что выдам себя, что Запевалова догадается о моих чувствах к Диме. Поэтому опрокинула в себя целый бокал, а может, и два – слышала, что это дело успокаивает. И верно. Помню, удивлённые глаза Бородина. Помню, как хихикал Лопырёв, как Лукьянчикова совала мне бутерброд, мол, закусывать надо, а я отнекивалась, потому что кусок в горло не лез. Помню, как ругалась Женька, что, мол, серьёзный вопрос надо обсудить, а я – никакая. Ну а больше ничего не помню. Полный провал в памяти. В себя пришла только дома, поздним вечером. Мама сказала, что меня, как куль, притащили Бородин с Лопырёвым.

До чего же мне было стыдно перед родителями! А ещё очень-очень плохо. Полночи меня мутило и выворачивало. Всё бегала в ванную, а наутро проснулась ни жива ни мертва.

На кухне ругались родители. Папа кричал так, что наверняка все соседи слышали:

– Дожили – мою дочь, девятиклассницу, пьяную в стельку, приволакивают какие-то парни! Это же позорище какое! Какой срам! Её, наверное, полдома видели. Что о нас подумали?! Я теперь не смогу спокойно людям в глаза смотреть. Это ты во всём виновата! Распустила её донельзя! Во всём ей потакаешь, всё ей разрешаешь. И на, полюбуйся! Результат твоего воспитания – налицо!

Мама ему отвечала, но так тихо, что я, как ни вслушивалась, разобрать не могла.

– Это же смешно! Что за нелепые отговорки! Ей всего четырнадцать. Я в её возрасте даже подумать бы не посмел о том, чтобы напиться. Да мой отец прибил бы меня на месте. И ей по-хорошему стоило бы всыпать ремня. И тебе заодно – чтобы за дочерью лучше смотрела. Я вас всем обеспечиваю, вы нужды ни в чём не знаете. У меня такая напряжённая работа, дома мне нужен покой и отдых. И вот тебе пожалуйста – покой! И это ещё надо разобраться, что с ней за парни были и чем они там занимались.

Мама опять еле слышно ему ответила.

– Ах ты их знаешь! Хорошеньких же друзей ты для неё подобрала! Может, она и напилась с твоего позволения? Чей сын? Бородина? Того самого? А-а. Ну ладно. Но всё равно это ни в какие ворота! Так. Чтобы она была наказана. Никаких прогулок, никаких подарков. Ясно? И если ещё хоть раз… Вы у меня обе бедные будете. Всё, я сказал.

Бедная мамочка! Я поклялась себе, что никогда и ни за что на свете ни капли больше не выпью.

Папа уехал на работу очень рассерженный. А пока он не ушёл, я даже боялась высунуться из своей комнаты. Да и потом тоже неловко было. Думала, мама будет ругать меня, но она вдруг сказала:

– Оставайся, Танюшка, сегодня дома. Я позвоню Тамаре Ивановне.

– А как же папа?

– А мы ему не скажем. Спи, набирайся сил. Вон ты вся серая какая.

Я завернулась в одеяло и с мыслью, заметит ли Дима моё сегодняшнее отсутствие, провалилась в сон. Но выспаться всё равно не удалось. Позвонила Запевалова и привязалась с расспросами:

– Ты где? Почему в школу не пришла?

– Я заболела. Ну, то есть плохо себя чувствую.

– Ясно. Знаем мы, как ты заболела. Пить надо меньше! Ты мне, между прочим, всё дело срываешь!

– Какое дело? – не поняла я.

– Ну здрасьте пожалуйста! Мы же вчера обсуждали у Ольги. Забыла? Что, совсем память отшибло? Мы решали, как с новеньким разобраться. Ладно, слушай. Класс поддержал наше предложение. Единогласно. Можешь сегодня в себя приходить, мы сейчас пока сходим осмотрим место, а завтра…

У меня внутри всё похолодело. Как я могла такое забыть?! Ведь и правда у Лукьянчиковой Женька говорила, что пора Диму «прописать». А я слушала её вполуха, потому что озабочена была только одним – как бы себя не выдать, как успокоиться, а потом меня и вовсе развезло. Но слово «прописка» где-то на подкорке, ну или где там, всё-таки отложилось.

Вообще, в нашем классе, сколько помню, так всегда было заведено – устраивать новеньким «прописку». Причём не только мальчикам, но и девочкам. Бывает «чёрная» прописка, бывает «белая». Белая – это когда весь класс просто над человеком прикалывается. Почти беззлобно, но я бы для себя такого не хотела. Мы заранее обговаривали место и время, куда должен был явиться каждый, и новенький, конечно. Ну а там могли назначить щелбаны, пинки или всё сразу. Не очень сильные, больше для виду. Такую «белую» прописку делали пацанам. В случае с девчонками всё сложнее – с ними устраивали целое представление. Например, было что-то вроде игры в фанты. Каждый из нас писал на бумажке желание. А новенькая должна была достать наугад десять таких бумажек и в точности выполнить всё, что там написано. Но всегда можно было и откупиться. Например, сводить весь класс в кино или в боулинг.