Битвы по средам - Гэри Шмидт

Я и не думал ему отвечать. Я смотрел на мяч. Его белизна вытеснила любые мысли.

Водитель снова покачал головой.

— Пусть тебе в жизни побольше добрых людей встретится, — сказал он и отдал мне мяч. Новенький белый бейсбольный мяч. — С Рождеством, — добавил он.

И я снова чуть не заплакал.

Я понёсся к «Империи спорта», сжимая в руках мяч. Голубая накидка развевалась сзади. Что делали перья, не скажу. Не знаю.

Я успел! Чудом, но успел! Я ворвался в магазин, и — вот он, Микки Мантл.

Он сидел за столом, не в фирменной полосатой форме команды «Янкиз», а в обычной футболке и в джинсах. Ладони у него оказались огромные, как лопаты, а бицепсы — точно каменные. Длинные ноги торчали из-под стола. Имея такие ноги, можно обогнать скорый поезд. Он зевал. Зевал, даже не прикрывая рот рукой. Наверно, у него выдался долгий и тяжёлый день.

Толпа уже схлынула, у стола — только Данни Запфер с отцом. Микки как раз возвращал им подписанный мяч. Момент был торжественный, освещение приглушённое, как в церкви во время таинства. Данни принял мяч с благоговением.

— Спасибо, — выдохнул он, почти потеряв дар речи.

— Играй, малыш, — ответил Микки Мантл.

Тут к столу приблизился я.

И протянул нашему идолу новёхонький белый бейсбольный мяч.

— А этот можете подписать? — прошептал я.

Он взял мяч, занёс над ним ручку и — взглянул на меня. Микки Мантл, сам Микки Мантл смотрел прямо на меня!

Он спросил:

— Ты кто? Что за форма?

Я застыл. Что отвечать?

— Ты фея?

Я кхекнул.

— Я Ариэль.

— Кто?

— Ариэль.

— Женское имя.

— Ариэль — воин.

Микки Мантл осмотрел меня с головы до ног.

— Допустим, воин, — проговорил он. — Но парням в жёлтых формах с перьями я мячи не подписываю. — Микки Мантл взглянул на часы и повернулся к мистеру Бейкеру, владельцу магазина. — Уже больше чем полдесятого. На сегодня всё.

Он отбросил мой новенький белый мяч на пол. Мяч прокатился по моим ногам и запутался в складках накидки.

Ну всё. Сейчас мир должен расколоться пополам. Я брошусь в пропасть меж двух половинок, и никто меня больше не увидит. Никто обо мне не услышит.

Обо мне, Холдинге Вудвуде. Мальчике в цыплячьих колготках с белыми перьями на заднице. Мальчике в голубой шёлковой накидке в цветочек.

Мальчике, которому Микки Мантл отказался подписать мяч.

А Данни Запфер это видел! Всё видел: и жёлтые колготки, и накидку, и мяч. Всё.

И этот Данни Запфер подошёл к столу и положил свой бейсбольный мяч перед Микки Мантлом. Положил свой мяч, только что подписанный величайшим бейсболистом всех времён и народов. Положил прямо перед этим бейсболистом.

— Пожалуй, мне он не нужен, — сказал Данни, отрывая руку от мяча. Непросто ему было её оторвать. Наверняка.

— Ты чего, парень? — спросил Микки Мантл.

— Вы… клеврет! — выпалил Данни. — Пошли отсюда, Холдинг.

Я подобрал с пола подаренный водителем мяч и отдал Данни. А потом мы повернулись и ушли. Не попрощавшись с Микки Мантлом.

Просто молча ушли.

* * *

Идолы и боги умирают трудно. Они не исчезают, не стареют, не засыпают крепким сном. Они умирают, выжигая всё твоё нутро пламенем и болью. Такой болью — словами не описать. А самое худшее, что ты боишься никого больше не полюбить, ни в кого больше не поверить. Не захотеть поверить. Потому что нельзя выжигать нутро дважды.

* * *

Запферы отвезли меня обратно в Фестиваль-театр, и я направился в мужскую раздевалку. Она оказалась открытой. Мистер Гольдман встретил меня с распростёртыми объятиями.

— О, мой прекрасный Ариэль! — воскликнул он, и вся труппа, точнее вся мужская часть труппы, громко зааплодировала. — Где же ты пропадал? Где скрывался наш герой, звезда сегодняшнего спектакля? Что-то случилось?

Я покачал головой. Ну как я объясню мистеру Гольдману, что боги умирают. Его-то боги при нём, и он с ними никогда не расстанется.

— Исполнил дело я вполне? — спросил я строкой из Шекспира.

— О да, вполне. Свободу получи!

Да, я получил свободу. Вообще от всего и от всех. Переоделся, запер жёлтые колготки в шкафчик. На прощанье мистер Гольдман велел мне заглядывать в булочную — он угостит меня профитролями совершенно бесплатно. И я ушёл в холодный зимний вечер, первый по-настоящему зимний вечер за эту зиму. Темень стояла кромешная, светили только далёкие звёзды в вышине. И свет их был ледяным.

Запферы дожидались меня в машине.

Мы всю дорогу молчали.

Родители внизу смотрели телевизор. Из-за холода обогреватель работал на всю катушку, и потоки тёплого воздуха колыхали серебряные колокольчики на белой искусственной ёлке, которая никогда не роняла ни единой зелёной иголочки в нашем Идеальном доме. Колокольчики тихонько позвякивали.

— Надо же, ты раньше, чем я рассчитывал, — сказал отец. — Бинг Кросби начнёт петь «Снежное Рождество» как раз после этой рекламы.

— Как прошёл спектакль, Холлинг? — спросила мама.

— Хорошо.

— Надеюсь, мистер Гольдман остался тобой доволен? — спросил отец.

— Он сказал, что всё зашибись.

— Отлично.

Я ушёл к себе наверх. А вслед мне неслись «бриллиантовые кроны, сияющие склоны, блеск детских глаз…»

Короче — всё зашибись.

С праздничком.

* * *

В понедельник мы пришли в школу, до каникул оставалось три учебных дня. Три дня расслабухи. Потому что учителя даже не рассчитывают, что в преддверии каникул мы способны что-нибудь усвоить. А в последний день в каждом классе устраивают чаепитие, дарят друг другу подарки и поглядывают в окна: вдруг случится чудо и именно сегодня на Лонг-Айленде выпадет снег.

В эти дни даже школьные завтраки предполагаются с сюрпризом. Ничего особенного, но, например, кексик с толстым слоем глазури или пицца, где для разнообразия попадается сыр, или гамбургеры, которые — тоже для разнообразия — не стремятся попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самые тонюсенькие в мире. Или что-то шоколадное…