Пусть танцуют белые медведи - Ульф Старк

Это отец придумал поехать в Скансен^[15]. Последний раз я был там совсем маленьким. Может, папе захотелось, чтобы я снова стал таким.

Он держал меня за руку, словно боялся, что я потеряюсь.

Мы вошли в зал, где были змеи и всякие страхолюдные ящерицы. Какая-то тетка с синими волосами указывала на потолок, дергала за рукав мужчину в охотничьей куртке. Там, над нашими головами, она разглядела ленивца.

— Видишь? — визгливым голосом спрашивала она. — Потешный, правда?

Отец стоял совсем рядом с ней.

— Он, поди, думает, что ты тоже потешная, — громко заметил он.

Тетка побледнела и, махнув нелепой сумочкой, отшатнулась к клетке со скорпионами. Она зыркнула на отца, словно тот был отпетый хулиган.

— Какая грубость! — прошипела она. — Какое нахальство!

— Вот именно, — согласился отец. — Думай, что говоришь, подружка.

Ему не нравилось, когда обижали ленивцев. Они ничем не хуже любой тетки.

А как он непохож на Торстенсона!

Для того природа просто поле битвы. Выживают сильнейшие! Все сводится именно к этому: побеждать и покорять других.

Тетка все еще возмущалась, когда мы ушли.

Мы гуляли долго-долго и не спешили возвращаться.

Я догадывался, куда мы направляемся. Но отец любил запутывать следы. Мы заворачивали к пингвинам, к слонам и козам и всю дорогу жевали попкорн. Даже на карусели прокатились. Если бы автодром работал, мы бы наверняка сделали несколько кругов.

— Ну, — наконец сказал папа, — не заглянуть ли нам к медведям?

— Ага, — согласился я.

На самом деле мы туда с самого начала нацелились.

Все было как в прежние времена. Белых медведей мы всегда приберегали на самый конец.

Но теперь их на месте не оказалось!

Скала стояла холодная и пустынная. Одинокий песец поглядывал на нас сочувственно. Мы опоздали на несколько лет!

— Черт побери! — пробормотал папа.

Он, наверное, решил, что я расстроился. На самом деле — ничуточки. Я даже радовался, что их больше нет.

Мама с папой считали, что я больше всего люблю белых медведей. Я вечно канючил и требовал, чтобы меня к ним отвели. Я приходил к ним с карманами, полными сахара, потому что мне было их очень жалко. Мне казалось, что другие звери не томятся так в неволе и не выглядят такими одиноким, как они. Особенно самый большой медведь. Он все ходил вокруг скалы, мотал головой и казался почти больным от горя и отчаянья. Я в нем души не чаял. Как-то раз я кинул ему свою любимую игрушку. Медведь поймал ее на лету. Но не разорвал, а прижал к своей грязно-желтой груди. И все, кто стоял у решетки, рассмеялись, потому что у него был такой забавный и трогательный вид.

Мне было жалко игрушки, и я проплакал всю обратную дорогу.

— Ничего, что их нет, — сказал я. — Им лучше там, где они сейчас.

Я понятия не имел, куда девали медведей. Но мне хотелось верить, что их отправили назад, на ледяные просторы Севера. Там они танцуют под полярным небом — так же, как когда-то танцевали мама с папой.

Странно было вернуться домой.

Папа почти ничего не изменил. В моей комнате все осталось по-прежнему. Старая жвачка так и валялась под столом. На стенах висели пожелтевшие портреты гонщиков, вырезанные из газет, а на полу лежал старый комикс про Супермена. Можно было подумать, что я лишь ненадолго отлучился к Пню и вот вернулся.

Мы сели на диван, казалось, время остановилось. Папа не заводил настенные часы, а цветы в горшках завяли без полива. Мы сыграли в «Воры и полицейские» и в «Пропавший бриллиант». Отец оба раза проиграл. Как всегда.

Он включил проигрыватель. Тот заиграл «Until it’s time for you to go»^[16], и папа стал подыгрывать.

Новенькая губная гармошка — мой подарок на Рождество — звучала и впрямь замечательно. Здорово было сидеть и слушать его игру, меж тем как за окном сгущались сумерки.

— Сыграй еще раз, — попросил я, когда умолк голос Элвиса.

— Хорошо, — согласился папа.

Он снова поставил пластинку и приложил гармошку к губам. Я пошарил в кармане. Когда песня дошла до середины, я достал папину старую гармошку. Я немного тренировался, пока жил у Торстенсона. Но все же не ожидал, что у меня так здорово получится. Я вступил точно в такт. Отец не сразу меня услышал. Но, услышав, молча опустил руки, предоставив мне продолжать одному. Я играл так, словно всю жизнь только этим и занимался, а отец любовался мной. У меня разгорелись уши, а голос Элвиса дрожал больше, чем обычно.

Когда я закончил, папа долго сидел молча.

— Это было неплохо, — проговорил он наконец.

— Ну уж, — улыбнулся я.

— Давай, еще разок попробуем вместе, — предложил папа.

Мы играли до самой темноты, пока губы не разболелись так, словно их натерли наждачной бумагой.

Мне было пора ложиться спать. Я лег на мамину кровать.

Отец снял с окна в спальне розовые занавески. Ему никогда не нравился их цвет. Они напоминали ему о свиньях. А их ему и днем хватало. Мы легли рядышком и стали смотреть в ночь. Воздух был полон слов, которые мы хотели бы сказать друг другу.