Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

— Жаноли будит своего отца и его товарищей, как только появляется машина с грузом, — объяснил старик. — Он не даёт им зевать. Ведь тут много нашего брата. Не успеешь подбежать первым — так и уйдёшь домой без гроша. Но Жаноли не дремлет!

«Не дремлет!» — подумал я. А была глубокая ночь, хотя сняли огни. Я сказал об этом старику.

— Мы все — ночные птицы, — грустно отозвался он.

— А Жаноли?

— А Жаноли наша маленькая ночная птичка.

Матрёшка

Это очень маленькая история. Такая же маленькая, как и её героиня — кукла в синей косынке, раз и навсегда надетой на неё, с неподвижными руками на животе и глазами, которые никогда не закрываются. Всё на ней нарисованное. Даже румянец на щеках.

А сама она деревянная.

Одним словом, это наша русская матрёшка. Гладкие бока, фигура грушей, а всё же забавная кукла. Кто ни глянет — все улыбаются!

Я нашёл её в своём чемодане, в Париже. И тоже улыбнулся ей.

Кукла была завёрнута в записку с просьбой подарить её кому-нибудь из французских друзей.

Моя дочка купила матрёшку в магазине народных изделий на Петровке, где матрёшка терпеливо стояла, прячась за расписных петухов. Именно эта пряталась. Наверно, хотела в Париж.

И вот мы поехали… Не поехали — полетели.

На огромном реактивном самолёте из Москвы в Париж попадаешь быстрее, чем поездом в Ленинград или Курск. Подмосковный аэродром в Шереметьеве похож на луг. Кажется, только что вскипали внизу макушки берёз… Их накрыла бугристая, словно вся в сугробах, облачная белизна… Сквозь неё пролезли серые скалистые пики чешских гор с солнечными вспышками в ледниках, будто по горам рассыпаны зеркала… И вот уже снова весёлая зелень курчавится вдоль ленивых извилин реки. И эта зелень — грушевые сады французских крестьян, а река — Сена.

На ней стоит Париж.

Острый наконечник Эйфелевой башни торчит над городом. Мы всё ниже, а он всё выше. Самолёт садится на аэродром. Полицейские проверяют документы. У французских полицейских чёрные фуражки, высокие и жёсткие, как кастрюли. И так быстро всё переменилось, что кажется, будто это неправда, будто это в кино.

Прошло пять часов с момента взлёта, а я уже иду по большим бульварам далёкого города, и вокруг шумит чужая речь. А в моём чемодане вместе со мной спешит в гостиницу маленькая путешественница.

Я провёл в Париже неделю, а ещё не выбрал, кому подарить матрёшку.

Париж очень старый город. В ласковом свете летнего солнца он розовый и чуть пыльный. Можно было бы сказать, что у него усталое выражение лица. И даже быстрые и частые дожди не смывают возраста с его тысячелетних стен.

Высокие дома обступают круглые площади. От площадей разбрызгиваются узкие улочки и широкие проспекты, как лучи от звёзд. Самая большая круглая площадь в Париже так и называется — Этуаль, Звезда. Остальные ей подражают.

В улочках теснятся машины и магазины.

Вдруг я увидел в одной витрине кукол. А нет ли тут такой, как наша матрёшка? Я постоял у витрины. Куклы были гуттаперчевые и фарфоровые, резиновые и стеклянные. Разодетые в кружева и «голышики».

Я зашёл и попросил продавца:

— Покажите мне маленькую деревянную куклу.

— Пожалуйста, мосье, — быстро ответил продавец с гладкими волосами, блестящими от бриллиантина. — Вот, мосье…

Он поставил на прилавок десять балерин в накрахмаленных пачках.

— Деревянную, — повторил я.

— Да, мосье. — Он убрал балериной и поставил оловянных солдатиков. — Очень хороши, не правда ли?

Убрав солдатиков, продавец выстроил передо мной ярких петухов с хрустящими слюдяными глазами, в которых зрачки катались, как зёрна. Взамен петухов появились резиновые негритята в зелёных штанах, а потом разные чёртики на пружинистых ножках.

Матрёшки тут не было.

— Есть ли рядом ещё магазин игрушек? — поинтересовался я.

Продавец наклонил напомаженную голову и развёл руками.

— Простите, мосье, — обиделся он. — Я могу показать другие игрушки, но не могу показать другого магазина!

И я вспомнил, что я во Франции, а вокруг — частные магазины. У каждого свой хозяин, желающий, чтобы купили у него, а не у другого.

По дороге в гостиницу я ещё заглянул в два-три магазинчика с игрушками. Но нигде не было деревянной матрёшки, простой и застенчивой, с нарисованными ручками на животе. Ну что ж, будет редкий подарок из Москвы…

Автобус бежал из центра города в Булонь, в рабочий район Парижа. Дома приседали, а вместо деревьев, которых в Париже так много, впереди вырастали заводские трубы. За рекой дымил лес труб.

Здесь, в Булони, делали автомобили. Здесь сделали и тот автобус, который вёз меня, моих товарищей и матрёшку.

Мы въехали в заводской двор. Был обеденный перерыв, и рабочие окружили нас, русских гостей, и стали расспрашивать, как мы живём, и рассказывать о себе.

Мы дарили парижанам открытки, на которых были Спасская башня, Большой театр, пруд в Зоопарке с белыми лебедями… В один миг открытки разлетелись по рукам.

А из цехов всё ещё выходили женщины в синих халатах. А к толпе подъезжали на электрических тележках грузчики. Они снимали огромные брезентовые перчатки и брали в руки открытки…

Мы уже раздарили все московские виды и значки.

И тут подошла немолодая женщина в косынке, как русская бабушка, и просто улыбнулась нам, ничего не сказав. Она поправила косынку, и я увидел, какая она седая.

— Мадам, — спросил я, — у вас есть внук или внучка?

— Конечно, — ответила она, закивав головой.

— Тогда это вам.

Я вынул из кармана и передал ей матрёшку, а она вытерла руки о фартук и взяла её бережно, двумя пальцами.

— Как её зовут? — спросила она.

— Матрёшка.

— Матрошка́? — переспросила женщина на французский лад, с ударением в конце слова, и засмеялась, высоко подняв куколку в руке, чтобы все видели.

Отовсюду потянулись руки, и матрёшка совершила прогулку по толпе, показала себя со всех боков и со всеми познакомилась, а потом вернулась к хозяйке.

Тут послышались голоса:

— И мне!

— И мне!

Я развёл руками: матрёшка была одна.

Хозяйка сказала ей:

— Я тебя люблю, матрошка́!

Посмотрела на неё и увидела трещину вокруг пояса, повернула, разделила на две половины, и на свет появилась другая матрёшка, только в зелёной косынке и поменьше.

— Ого! — раздался возглас, и новоявленная матрёшка тотчас же оказалась в руках соседа.

Я-то совсем и забыл про эти чудеса нашей куклы!

Между тем сосед, высокий африканец в мятой шляпе, с