Егор - Мариэтта Чудакова

Вот почему улыбались московские коллеги Гайдара. На них-то не лежала такая непомерная нагрузка, как на нем. И они своими не очень утомленными мозгами быстро смекнули про жителей села то, что не успел додумать перед своим ответом Гайдар…

Как-то один журналист написал, что непонятные термины в речи Гайдара воспринимались депутатами чуть ли не как оскорбление. А когда однажды он произнес слово «дихотомия» (юные читатели – загляните в словарь иностранных слов!), то все подумали, что он их просто матом послал…

«Помню и свое личное впечатление по этому поводу, – пишет Андрей Нечаев. – Гайдар выступил в Верховном Совете и отвечал на вопросы депутатов. Сейчас уже забыл суть вопроса одного из депутатов… Услышав вопрос, Гайдар ненадолго задумался, потом по старой привычке хлопнул себя ладошкой по лбу и сказал что-то типа – вы имеете в виду известный “эффект Гриффита”. Дальше депутат ответ не слушал. Он посмотрел на Гайдара долгим ненавидящим взглядом и молча сел» (А. Нечаев. Россия на переломе, 2010).

Хуже всего Гайдар понимал, что кто-то чего-то не знает.

Есть люди, которые думают, что только они одни умные, а остальные – дураки. С Гайдаром было скорее наоборот. Он думал, что он – умный, и другие, конечно, тоже.

А теперь серьезное.

Язык вообще очень серьезная вещь. Гораздо серьезнее, чем многие думают.

За 70 с лишним лет общество привыкло к определенному, стандартному языку советских публичных политиков: «невиданные успехи», «возросшие потребности народа», «теперь, как никогда раньше», «огульно охаивать», «горячо одобрять»…

Годы Перестройки вывели на трибуну – и, соответственно, на телеэкраны – новых людей. И далеко не все из них свободно владели русской литературной речью, могли грамотно говорить без бумажки…

С 1988 году я стала вести картотеку под названием «Депутатский язык». И убедилась, в частности, что депутаты выучили всю страну говорить «более оптимальный», «менее оптимальный»… К ужасу моему, так стали говорить и образованные люди, которым раньше это в голову бы не пришло. Теперь, по десять раз в день слыша с экрана «наиболее оптимальный» и «самый оптимальный», они уже, видимо, невольно забывали, что «optimus» – это и есть «наилучший», «самый лучший» и в усилениях не нуждается.

Зато появились на телеэкране и на страницах публицистики и те немногие люди, которые виртуозно владели родным языком – с естественным, непринужденным включением в него народной образности. Самый широкий речевой диапазон был у безвременно скончавшегося Василия Селюнина, памяти которого Гайдар посвятил в 1994 году упоминавшуюся мною книгу «Государство и эволюция». Не забуду, как в большой статье о Руцком, уже готовившемся, видимо, к прыжку из вице-президентов в президенты (об этом – дальше) и размашисто рассуждавшему о «загранице», Селюнин заметил (цитирую по памяти), что не вся заграница в его кабинете уместилась – осталось кое-что и по закрайкам…

Воздействие же редко выступавшего Гайдара на наше речевое поведение тоже было немалым.

Во-первых, на всю страну зазвучала речь интеллектуала и интеллигента. Во-вторых, она не была заражена советизмами, как речь управленцев – предшественников его «тимуровской команды».

И хотя верно, пожалуй, говорили, что эти люди больше ненавидели его за слово «отнюдь», чем за реформы, но гайдаровская прививка не прошла бесследно.

И когда в последние годы я провожу блиц-викторину по русскому языку по школам России и всегда среди прочих вопросов задаю такой: – Значение слова «отнюдь»? – то сельские школьники (даже успешнее городских) охотно и совершенно правильно на этот вопрос отвечают.

Они уже не будут ненавидеть Гайдара за это слово. А также, хочется верить, и вообще.