Я - Янис - Канни Меллер

— Ну, может, ты еще передумаешь, — Глория отправилась к вентиляционной трубе, похожей на дымовую. Я пошла за ней, мне не было слышно, что она говорит. Наверное, ей стало неловко. Пришел кот и стал тереться о мои колени: он все-таки не упал с крыши.

— Может, тебе покажется, что это романтично… или увлекательно, или…

Она прислонилась к трубе и обхватила ее руками. Мы были довольно высоко, и вид у нее стал немного странный, как будто мечтательный. Как будто она обнимала вовсе не уродливую трубу.

— Может, мне покажется, что мне кто-то нравится, — сказала я, не сводя глаз с Глории. — Пока он не начнет болтать ерунду.

— Ну не все же болтают ерунду?

— Все, — убежденно ответила я.

— Тогда придется влюбиться в немого, — сказала Глория.

— Я вообще не хочу ни в кого влюбляться, и поэтому у меня никогда не будет детей, — сказала я.

Вместо ответа Глория забралась на самый верх трубы, раскинула руки и замерла. Разговор о любви пришлось закончить, чтобы она не потеряла равновесие.

Вскоре она слезла, и я вздохнула с облегчением. Она забралась наверх, чтобы что-то доказать себе. А может быть, просто захотела вдохнуть побольше свежего воздуха.

Цирковой караван все приближался к нашему району.

Мама наконец-то все вытряхнула и закрыла окно.

— Расскажи о своем номере, — попросила я. — Что ты делала раньше. В «Цирке Варьете».

— В другой раз, — сказала она. — Слишком холодно.

Когда мы нашли господина Аля и спустились с крыши, настала пора идти домой.

На маленьком трюмо в прихожей стояла сумка Глории. Она была открыта. Проходя мимо, я заглянула внутрь. Там лежала целая пачка купюр. Я вспомнила заплывший глаз Зака. Если брат попал в передрягу, хочется ему помочь. Чтобы у него больше ничего не опухало. Потому что Адидас говорит про какой-то дурацкий долг. Из кухни доносился голос Глории:

— Вку-усная салака, правда, господин Аль? Маленький непутевый котишка… вот…

Я засунула руку в сумку и вытащила сотню. Она ничего не заметит. Я быстро спрятала купюру в карман.

Я добралась до нашей прихожей, до кухни и до стола — и вот купюра стала жечь, как огонь. Через ткань, прямо к коже. Ногу жгло и щипало.

Зак еще не пришел домой. Мама, конечно, стала жаловаться, что вечно кого-то из нас нет дома. Что мы никак не можем собраться и спокойно поужинать. Сколько можно повторять?

Ногу жгло и щипало. Я не вытерпела.

— Я скоро приду, — сказала я и выбежала из-за стола.

— Куда ты?

— Забыла кое-что!

Только бы не столкнуться с Заком на лестнице! Если увижу его опухший глаз, могу решить, что самое важное — спасти его от Адидаса.

Зака на лестнице не было. И во дворе тоже. Я нырнула в подъезд Глории. Спустилась по темной лестнице до ее двери. Осторожно приоткрыла почтовую щель. Она слушала магнитофон. В квартире раздавался лошадиный топот. Ни она, ни господин Аль не слышали, что у двери кто-то есть. Я осторожно опустила сотню в щель, чтобы она приземлилась на коврик у двери.

И жечь тут же перестало. Какое облегчение! Какое счастье!

Зак пришел домой поздно. Кроме фингала, к которому я уже почти привыкла, на щеке появился совсем свежий синяк.

— Оставишь окно открытым? — спросил Зак, когда я забралась в постель.

— Ни за что! — я схватила его за рукав. — Ты старше меня, но ничего не понимаешь!

Зак вырвался.

— Ты попадешься полицейским… — ныла я. — А твоя новая куртка «Адидас» — ты не понимаешь, откуда она?

— Ты хочешь, чтобы завтра меня снова избили?

— Ты что, его раб?

На это мой брат ничего не ответил. Он уже вылез в окно.

Если бы у меня осталась сотенная купюра Глории, я отдала бы ее Заку. Я знаю, что они делают по вечерам. Скоро Зак попадется. И поговорить не с кем. Мама упадет в обморок, если узнает.

Перед сном я молилась. Сначала долго не могла вспомнить, как она начинается — про то, что Бог заботится о детях. Может, я не все слова правильно вспомнила, но молилась я о том, чтобы мой брат не попался полиции. И чтобы немного поумнел.