Митька - Александр Степанович Старостин

⠀⠀ ⠀⠀

Александр Старостин

Митька

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Митька

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Я поселился в зимовье — маленькой бревенчатой избушке. Она хоть и маленькая, а на каждой охотничьей и лётной карте обозначена, чтобы знали, если кто заблудится. Здесь всегда можно заночевать, обогреться и поесть. Каждый тут что-нибудь оставляет для тех, кто придёт после него: спички, соль, крупу, сало, сухари. Люди должны заботиться друг о друге: иначе что ж получится?

Поселившись в зимовье, я прежде всего решил избавиться от темноты, но вовсе не потому, что я боялся её. Ведь мне нужно было записывать свои наблюдения. А как записывать, если темно?

Я пробил в консервной банке дырку, вставил в неё винтовочную гильзу без донышка, а в гильзу протащил фитиль. Всё сооружение опустил в другую банку, с керосином. Получилась коптилка. Теперь по вечерам можно работать.

В избушке была железная печка. Но мне не захотелось возиться с дровами. Поэтому я сделал свою печку, керосиновую. В ведре сбоку пробил ножом окошки, снял дно и накрыл этим ведром примус. Сверху можно ставить чайник: сквозняк не гасит пламя. Рукам тепло, спине холодно, но ничего: ведь я сам придумал себе такую печку.

На стенку я приколол рисунок своей четырёхлетней дочери. Стало совсем уютно.

Каждое утро я отправлялся за водой к заросшему болотцу. Кругом трава, да мох, да берёзки ростом с куриную лапу — в тундре они больше не вырастают. Я вдавливаю котелок в траву, нацеживаю воды.

Внизу лениво шумит море, и в замутившейся у берега воде покачиваются красные медузы. Свистит ветер в острых камнях и жёстких травах, кричат поморники — большие бурые птицы.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Я разжигаю примус и готовлю завтрак. Позавтракав, иду в маршрут. Маршруты у меня долгие, часов по пятнадцати на ногах, даже больше. Возвращаюсь уже в сумерки.

На небе высыпают звёзды, яркие, начищенные; луна освещает сопки, словно отлитые из фиолетового стекла, и временами мне начинает казаться, что я вообще один на целой земле и нет никаких городов, нет светящихся реклам и спешащих куда-то людей.

Мне было одиноко. Я мечтал о друге. И очень ругал себя за то, что не взял собаку.

Однажды ночью я сидел на нарах, за столиком, писал, курил, чай прихлёбывал. Вдруг раздался шорох — я насторожился.

— Наверное, лемминг — полярная мышь, — сказал я сам себе: привык в одиночестве думать вслух.

Шорох повторился.

Я приподнял коптилку. Тени на красноватых от света стенах зашевелились, и я заметил в углу маленькую головку. Сверкнули в темноте зелёные глаза, и головка тут же исчезла. Мне даже показалось, что это человеческая головка. А куда она исчезла — непонятно, некуда ей деться.

Кто бы это мог быть?

Я поднялся и заглянул в угол. Здесь была нора не больше мышиной.

Только я вернулся за стол, шорох опять повторился. Я сделал вид, что ничего не вижу, лишь осторожно косил глазами в угол. В углу фыркнул и появился горностай. Я боялся дышать, чтобы не спугнуть его. Он присел на корточки, вытянулся столбиком и принялся рассматривать меня, а я его.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Горностай был в летней одежде, бурый, с белым брюшком и такой же мордочкой. Довольно облезлый зверёк. Было странно: не такой уж он маленький, а пролез в мышиную норку. Всё-таки он почти с кошку.

Я зашевелился. Зверёк зашипел по-змеиному, и тут же его как не бывало — исчез, просочился, как лужица ртути в маленькую дырку.

Тогда я отрезал кусок колбасы и положил около норки, а сам сел за стол и сделал вид, что занят работой, ничего не замечаю. Потом и в самом деле увлёкся и не заметил, как колбаса исчезла. Я положил ещё, зверёк и на этот раз принял угощение. И снова я его не заметил. Но вот он появился в третий раз. Оторвал переднюю лапу от земли, шею вытянул, застыл — следил за мной, готовый в любую секунду исчезнуть.

Наверно, он ни разу не видел человека и изучал меня, как и я его.

Теперь зверёк появлялся у меня каждый вечер. Колбасу я клал всё дальше от норки и всё ближе к себе: я хотел приручить его.

На земле много горностаев, но те горностаи не мои, а этот уже мой. Значит, я должен дать ему имя! И я прозвал его Митькой.

Мне нравился этот зверёк. У него было такое гибкое и подвижное тельце, что, казалось, он мог завернуться штопором, вытянуться, как стебелёк, и тут же смяться в шар. Теперь я понимал, почему он может просочиться в маленькую норку.

И вот однажды я положил колбасу уже не на пол, а на стол, а сам пил чай и глядел куда-то в сторону, чтобы не отпугнуть зверька прямым взглядом.

Над краем стола появилась его осмысленная мордочка и тут же исчезла. Я продолжал глядеть в сторону. Митька схватил колбасу и неслышно соскочил на пол, но уже не исчез в норе, а у меня на виду принялся не спеша закусывать.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

На другой день он уже не боялся сидеть на уголке стола. Присядет на задние лапы, хвостом подопрётся для устойчивости и глядит на меня, изучает. А я занимаюсь своим делом.

Скоро я приучил его пить чай из обрезанной наполовину жестяной банки.

Когда я возвращался по вечерам, он уже сидел на столе.

— Добрый вечер, Митенька! — говорил я, стаскивая с себя куртку и плюхаясь на нары.

В ответ он трещал, как сорока, цвыркал — рассказывал, наверное, о своих делах.

— Устал я сегодня, — жаловался я. — И вообще соскучился по дому и по своей дочке. Она тоже маленькая и так же, как ты, не сидит на месте. Это её рисунок. Видишь, собаки сидят у костра. Неплохо? Верно?

И Митька что-то говорил про собак, сидящих у костра лунной ночью. Но он знал толк не