Проклятый меч - Филип Гуден

— А что, у этого джентльмена нет жены?

— Она давно умерла.

— И детей нет?

— И детей нет, — эхом повторила она.

— А вы только что упомянули о своем отце. Что с ним?

— Все уже давно умерли. Я сейчас самая близкая родственница Элиаса по крови.

— Так в чем же дело?..

Задав этот вопрос, я хотел сказать, что она, вне всяких сомнений, должна быть единственной полноправной наследницей его полуразрушенного поместья, если, конечно, этот Элиас наконец-то прекратит свою игру и благополучно отойдет в мир иной. Но, учитывая, что мы с Мартой познакомились всего несколько минут назад, а с моей стороны это было не более чем досужее любопытство, вопрос мог показаться ей бестактным, даже произнесенный шепотом и при тусклом свете свечи.

Тем более что в этот момент из комнаты раздался голос, который, как я догадался, мог принадлежать только Элиасу, — тонкий, сиплый и вместе с тем пронзительный.

— Вы слишком долго шепчетесь! Марта, я тебя узнал, но кто там с тобой?

— Ну что ж, Николас Ревилл, теперь вам придется войти в комнату и поговорить с ним, — испуганно прошептала она. — Объясните ему, как перепутали фамилии Мэскилл и Хэскилл. Думаю, это позабавит старика.

Последнее предположение прозвучало не очень убедительно, но я понимал: это единственное, что я мог сейчас сделать для нее, а не для того, кто лежал в постели за дверью. Кроме того, мне стало интересно поговорить с человеком, которого все считают странным и своевольным и который сознательно преувеличил серьезность своей болезни, чтобы досадить потенциальным наследникам. Это было настолько необычно и неестественно, что могло случиться только в какой-нибудь забавной пьесе.

Она взяла меня за руку и повела к двери. Я переступил через порог и оказался в небольшом помещении, теплом и мрачном. Но поразило меня не это, а спертый воздух, обычный для душной, давно не проветриваемой комнаты. К этому времени мои глаза уже освоились с темнотой, хотя здесь было довольно светло.

Тусклый свет поступал из небольшого очага, расположенного в другом конце комнаты, обставленной пыльной мебелью: сундуки, столы, какие-то мягкие стулья, а также прочие предметы, небрежно сдвинутые в дальний угол. Окно на противоположной стене было занавешено такой плотной шторой, что вечерний свет сюда почти не проникал. Все здесь выглядело чрезвычайно древним, особенно широкая кровать с резными деревянными ножками, поддерживавшими ее массивное основание. Под ветхим цветным одеялом полусидел человек, опираясь на гору мягких подушек. Возле него суетилась огромная женщина в коричневом теплом халате. Я был крайне удивлен, увидев ее здесь, поскольку не слышал из коридора, чтобы они разговаривали. Остановившись возле кровати, я вдруг ощутил, что заговорщицкий тон, которым мы обменивались с Мартой, мгновенно исчез.

Элиас Хэскилл махнул худощавой рукой в сторону женщины, которая все поправляла его подушки:

— Довольно, Абигейл, мне так удобно.

— Спасибо, Абигейл, — поблагодарила ее Марта.

Женщина молча кивнула, забрала пустую бутылку со стола, потом бросила на меня косой взгляд и неохотно вышла из комнаты.

Когда за служанкой закрылась дверь, Марта Хэскилл подошла к кровати.

— Дядя, к нам пришел человек, который хочет поговорить с вами.

На голове Элиаса был белый ночной колпак, а на узком лице с длинным носом выделялись глубокие, как темные пруды, глаза. Две свечи ярко горели с обеих сторон его резной старомодной кровати. Картина напоминала древнюю гробницу.

— Что вы мне принесли? — спросил он.

— Ничего.

— Из ничего получится ничего.

— А мне ничего и не надо от вас, сэр, поскольку я оказался здесь… по недоразумению.

Его голос был тонким, зато ум поражал своей остротой и живостью. Элиас Хэскилл выглядел нездоровым, однако нельзя было сказать, что он на грани смерти.

— Это Николас Ревилл, дядя, — представила меня Марта. — Он актер. Поехал не по той дороге и заблудился.

Она быстро объяснила ему все обстоятельства, в силу которых я неожиданно оказался в доме Хэскиллов, а не Мэскиллов. Рассказ вновь напомнил мне о моем глупом положении, но я подумал, что вполне заслужил это. Оглядев комнату, я рассеянно подошел к очагу и заметил над ним большую букву «Х», выложенную фруктами и зелеными листьями. Она составляла центральную часть живописного орнамента и, по всей видимости, символизировала начальную букву фамилии хозяина дома. А чуть выше на стене висел большой меч, обрамленный с обеих сторон не менее живописными гобеленами. На одном из них была изображена Юдифь, приподнимающая руками отсеченную голову Олоферна, а на другом — святой Христофор, переносящий через реку на спине младенца Иисуса. Я оглянулся и увидел улыбающегося Элиаса.

— Актер, да? — спросил он. — Я помню старые лондонские театры. Помню даже Красного Льва.

— Это было задолго до меня, сэр, — вежливо сказал я, но уже с большей симпатией к этому человеку, помнившему таких знаменитостей.

— Актер оказывает громадное влияние на обычных людей, — произнес он благожелательным тоном, который разительно отличался от всего услышанного мной в этом доме.

Мне осталось лишь улыбнуться в знак благодарности, а также в подтверждение того, что я желаю ему хорошего здоровья. В этот момент я впервые почувствовал себя более или менее раскованно. Кто-то коснулся моего правого колена. Поначалу я решил, что это Марта, и весьма опечалился, что она остановилась на этом месте. Я посмотрел вниз и так резко отпрянул, что чуть было не угодил в самый центр домашнего очага. Прижавшись спиной к стене, вытянул вперед руки, словно изготовившись отразить внезапное нападение.

На полу лежало странное скрюченное существо и смотрело на меня невинными детскими глазами. Нет, это был не ребенок, а какой-то ужасный старик с испещренным мелкими морщинами лицом, чересчур длинными руками, совершенно лысой головой и огромными глазами.

Оказалось, что на самом деле это и не ребенок, и не старик, а существо, о котором я часто слышал, но видел лишь однажды. Это животное находилось не в зверинце Тауэра, как вы могли бы предположить, а на лондонской верфи, где гуляло в сопровождении матроса. Они оба, и матрос, и это животное, были очень хорошими друзьями и прекрасно ладили друг с другом. Поэтому, когда шок от увиденного прошел, я понял, кто передо мной.

— Вы заняли его место у огня, — пояснил Элиас Хэскилл.

Я был так потрясен увиденным, что какое-то время не находил слов для ответа и только заметил, что улыбка старика стала более широкой и доброжелательной. Даже Марта заулыбалась от этих слов.

— Грант не любит огня, — сказала она, — потому что однажды обжег себе шерсть. Однако до сих пор пребывает в уверенности, что место перед очагом по праву принадлежит ему. Он недоволен, когда кто-то занимает то место, на котором вы сейчас стоите.