После любви - Виктория Платова

щелк-щелк, щелк-щелк.

Готово!

На ребре двери тускло блестит металл (мои предположения отанковой броне оказались недалеки от истины), а то, что я приняла за английскийзамок, оказывается довольно громоздкой конструкцией с десятком стальных штырейвнутри. Наверняка сага о том, как простецкий ключ из рыбьего брюха сумелполадить с монструозными штырями, заинтересовала бы Дэвида Копперфильда.

Теперь осталось толкнуть дверь, и я получу ответы навопросы. Пусть не на все, но на некоторые – вполне вероятно.

* * *

…Прихожая квартиры Мерседес заставляет меня поежиться. Посравнению с ней прихожая Ширли – милый анахронизм – хотя бы понятна. Вешалкисозданы для того, чтобы вешать на них легкие плащи, дождевики, пылевики и шубкииз синтетики. Плащи и шубки созданы для того, чтобы их носить. Китайскиебумажные зонтики – чтобы прятаться от прямых солнечных лучей (для тех же целейгодятся и конусовидные соломенные шляпы). Коврик на полу тоже вполнеутилитарен: во-первых, он служит не бог весть каким украшением, а во-вторых –по нему приятно ходить и риск простудиться сведен к минимуму. В прихожейМерседес (если это помещение, это пространство можно назвать прихожей) ничегоподобного нет. Вешалки отсутствуют, шкафы, где можно было бы хранить плащи ишубки, – отсутствуют. О невинной стойке для зонтиков можно только мечтать.

О коврике беззаботной девичьей расцветки – тоже.

В прихожей абсолютно пусто, если не считать маленького монитора,прикрепленного к стене у двери; монитор напрямую соединен с видеокамеройснаружи, но сейчас экран погашен. И все устройство, скорее всего, отключено.

Миновав прихожую, я попадаю в зал, настолько большой, чтоквартиру можно считать студией. Здесь заметно веселее, чем в прихожей: здесьесть вещи и даже группы вещей, и даже кое-какая мебель:

кожаный диван;

два кожаных кресла;

журнальный столик.

Не похоже, чтобы здесь когда-либо снимались порнофильмы.Алкоголичка Ширли оклеветала Мерседес самым гнусным образом.

На журнальном столике лежит довольно толстый слой пыли, двапустых бокала и бутылка с остатками вина, стоящая в самом центре столика, тожепокрыты пылью.

CHATEAU PAPE CLEMENT -

написано на этикетке и чуть ниже:

Pessak-Leognan

Я плохо разбираюсь в вине, но бутылка выглядит недешевой иуспокаивающе-буржуазной, 1998 год, не коллекционная, но разлита в Шато, а«Пессак-Леоньян» – лишь необходимое уточнение в географии, один из техполумифических замков, которые обычно закреплены за виноградниками, для меняэто – пустой звук.

Кроме бутылки и двух бокалов на столике ничего нет, хотяможно было рассчитывать на вазу с фруктами, плитку шоколада, букет цветов. Нокто-то как будто заранее побеспокоился об эстетичности картины: в отсутствиехозяев фрукты могли подгнить, шоколад – покрыться белесым налетом, а цветы –увянуть. Ничего подобного не произошло, в этом и заключается победа ушедшей(умершей) Мерседес. Я продолжаю свое путешествие по залу – новых предметов неприбавилось за исключением большого плаката на стене.

CAPOEIRA – выведено на нем большими желто-зелеными буквами.Львиная доля плаката отдана на откуп шести мужским силуэтам на фоне солнца,садящегося в океан: четверо (сжимающие в руках нечто отдаленно похожее наспортивные луки) образуют полукруг, еще двое застыли в воздухе, в самойсередине полукруга, замерли – то ли в танце, толи в каком-то странномединоборстве. На стене рядом висит лук – точная копия луков с плаката.

Что такое capoeira?

Мерседес нет, и никто не может ответить мне на этот вопрос,тетива на луке (или струна, так будет точнее) издает глубокий печальный звук.

Удивительно, что в таком огромном помещении не нашлось местадля телевизора или музыкального центра, стойка с дисками тоже не предусмотрена.

А хорошо было бы узнать, что слушает Мерседес. Кроме,разумеется, тягучего и надсадного гула струны – танцовщица не можетсуществовать вне музыки.

Стоп-стоп, девушка, в чей дом я забралась, – не таМерседес. Не моя Мерседес. Хотя не исключено, что она тоже была прекрасна.

Но яблоко в этом случае отпадает. Яблоко уже ангажированодругой.

Что слушала я сама на протяжении трех лет, проведенных вЭс-Суэйре? Ничего – и не страдала от этого. Ничего – кроме бредней Доминика,слушавшего – только и исключительно – Sacha Distel. Впрочем, если хорошенько покопаться,то в моей несуществующей фонотеке найдутся бесконечные крики Рональдо иРональдиньо, играющих в футбол на пляже, шум ветра с океана, шепот песка,грохот трещоток, прикрепленных к хвостам воздушных змеев; плеск рыбы в лодкеЯсина, гортанные вопли разносчиков воды – все это вместе образует бесконечнуюмарокканскую симфонию, прослушать ее заново я пока не готова.

Как оказалось.

В зал выходят две двери – одна (стеклянная) ближе кприхожей, за ней расположена кухня. Еще одна находится в дальнем конце, онаплотно прикрыта, и это почему-то настораживает меня.

Лучше начать с кухни.

Она почти ничем не отличается от зала – тот же минимумвещей, то же безликое запустение. Огромный холодильник престижной (на мойвзгляд) марки пуст и даже не подключен к сети, пусты шкафы над мойкой, одинокаякоробочка со специями – не аргумент в пользу долгой счастливой жизни в центреПарижа.

Плита – абсолютно стерильна.

Мусорное ведро – отсутствует.

Здесь никогда не снимали порнофильмы. Здесь никогда не былопубличного дома. Здесь никогда не разделывали и не жарили котов, Shirley Loebстрадает галлюцинациями, сродни тем, что позволяют некоторым сумасшедшим видетьБожью матерь в образе цирковой наездницы.

Я с сожалением покидаю кухню.

С сожалением, потому что мне предстоит новое испытание –закрытая и совсем непрозрачная дверь в конце зала. Исходя из логики – тамдолжна находиться спальня, с широкой кроватью, уравновешивающей диван, стрельяжем и комодом, уравновешивающим кожаные кресла. Спальня всегда сдаст спотрохами кого угодно, малейшая пылинка с тела хозяина въедается в ее кожу – датак, что ничем не вытравишь. Если и здесь я обнаружу пустоту, тогда придетсяпризнать, что Мерседес – это не почти миф.

Это – самый настоящий, полноценный миф.

Придуманный Алексом Гринблатом или кем-то там еще… кем-то изтех, кто манипулирует меньшинством, которое манипулирует большинством, так,кажется, говорил Алекс. Он говорил, а я – запомнила, ну надо же!..

Воспоминания об Алексе (ушедшем в слова Алексе) придают мнеуверенности, не все так страшно. И любая манипуляция – вещь неприятная, носовсем не смертельная. Бойня в ювелирной мастерской – куда страшнее, надпись«charogne» (то ли кровью, то ли дерьмом, то ли гранатовым соком) – кудастрашнее, пропажа домашнего кота – куда страшнее; то, что произошло со мной,то, что предшествовало приезду в Этот город – страшно, очень страшно. Аабсолютно пустая квартира не таит в себе никаких опасностей.