Никто, кроме президента - Лев Гурский

Эта радостно-злобная мысль помогла мне вытерпеть тяготы и лишения очереди, даже такой психованной. Сплошь одни радостные морды. Когда идешь на заклание и мысленно настраиваешь себя на аутодафе, чертовски неприятно, что народ вокруг находится в приятном предвкушении. И прямо жаждет трех-с-половиной-часовой пытки. Спасибо еще, среди ненормальных поклонников Артема Кунадзе обнаружились и простые московские тусовщики. Из их возбужденных перешептываний я, кстати, узнал, отчего и очередь, и ажиотаж. Ну и ну! Меня угораздило попасть в тот же самый день, когда к искусству приобщаются президент Волин с генсеком ООН. И в конце пути нас встретят повышенные меры безопасности: помимо рамки металлоискателя еще и досмотр. Так вот, значит, почему ко мне песенка привязалась. Вот чего я жду. Милицейского шмона. Ура-ура. А я-то беспокоился, что хоть день проведу без любимцев Маяковского. Фиг! Малум некессариум – некессариум. Неизбежное зло неминуемо. Или, как сказал о том же мазохист Достоевский: «Смирись, гордый человек, и постарайся получить удовольствие».

Менту, проводившему досмотр, я сразу не понравился. Наше чувство было взаимным. Но я свое держал при себе, а он свое реализовал на все сто процентов. Не удовлетворясь общим металлоискателем, он проверил меня еще и своим собственным. Затем досконально изучил мой входной билет, перелистал паспорт, вывернул мне карманы, прощупал швы и обхлопал мои бока. После чего объявил:

– А зачем вы через общую дверь идете? У вас же приглашение. Вам через 16-й, директорский. Туда идите. Там и народа не так много.

– Почему же вы с самого начала не предупредили, что мне – с другого подъезда? – спросил я, еле сдерживаясь.

– А вы не спрашивали! – в ответ ухмыльнулся мент.

Очередь к 16-му была поменьше и почище, а шмон немного полюбезнее. Тамошний мент, в очках, даже чуть было не обратился ко мне на английском, но глянул на мои совдеповские ботинки и передумал.

– Вам в литерную ложу «Е», – сказал он по-русски. – Направо, затем вверх по лестнице до портрета, потом опять направо.

Взбираясь по парадной лестнице, я гадал, чей же портрет станет мне ориентиром – Чайковского, Шаляпина или, не дай бог, Артема Кунадзе? Оказалось, президента Волина в тяжелой золотой раме. Глава государства был изображен сидящим в кресле с пятнистой собакой по левую руку. По правую у него был, вероятно, ядерный чемоданчик. Однако, будучи секретным, тот остался за кадром…

Литеру «Е» на двери я нашел легко. Ложа, где мне предстояло мучиться ближайшие часы, была мелкая, душноватая и пятиместная. И все пять мест на сегодня принадлежали мне. Но что толку, раз подлокотники не убирались и нельзя лечь вдоль сидений?

До начала оставалось еще минут сорок. Коротая время, я поискал глазами царскую ложу. Не нашел. Она, вероятно, располагалась в моем же ряду, только выше или ниже. Слабая надежда, что я смогу по ходу спектакля отвлекаться на вип-гостей, таким образом, развеялась. С тоски я решил успокоить глаза буковками и открыл книжечку с либретто – их, в количестве пяти, заботливо разложили по сиденьям… Ах, досада! На месте кириллицы были иероглифы! «Вроде как вьетнамское или там корейское посольство выкупило ложу, но раздумало идти», – припомнил я слова Димы. Администрация театра оказала любезность гостям с Дальнего Востока, припася текстовку на их родном языке.

Я был обречен на балет. Ничего не оставалось, как уткнуться взглядом в сцену. Ее-то, сколько я ни пересаживался и ни вертел головой, было прекрасно видно отовсюду. С каждого из пяти мест.